– Вы, юнкер, скучаете не по погибшим, – продолжал он с той же строгостью, – а по себе. А если сказать ещё вернее, то по времени, когда были счастливы. Когда все люди, которых вы потеряли, составляли ваше счастье.

– Мне кажется, вы хотите дать какой-то совет.

– Душой я умер в тридцать. Потому, когда меня сразит вражеская пуля, люди всего лишь похоронят моё тело. Я мог себя спасти, но теперь для меня уже слишком поздно. Если не перестанешь жить прошлым, то чувство вины сожрёт тебя и не подавится. Ты сильный! – произнёс он с таким жаром и воодушевлением, что Клэр поневоле встрепенулась, и на влажных глазах мигом высохли слёзы. – Не хочешь быть живым мертвецом, так хватайся за мирские радости. Живи, точно этот день у тебя последний, и не думай о том, что подумают призраки, глядя на твоё счастье. Их упрёк живёт только в твоей голове.

– Скажите, откуда вы знали про закат? Вы сказали, что кровавый закат – предвестник смерти, ровно за день до той битвы.

– Моя наблюдательность. Я видел такой закат не раз перед тем, как терял своих солдат.

Клэр поблагодарила поручика со всей искренностью и со всем уважением, какие только можно было представить. После ухода Котова она ещё не раз проговаривала его слова про себя, и с каждой пройденной верстой израненное девичье сердце становилось всё менее восприимчивым к пережитому горю.

Двадцатое июля.

Наконец настало время долгожданного отдыха. В низине холмов уставшие гвардейцы наспех разбили лагерь, и теперь кто сновал с поручениями от командования, кто варил кашу, кто приводил в подобающий вид свою амуницию. Звучала торжественная музыка, от которой на душе становилось легко и радостно.

С наступлением ночи зажглось несметное количество бивачных огней, зашумели, заговорили, затопали солдаты, облегчённо и весело заржали кони, которых как следует накормили и напоили и которые теперь, равно как и их хозяева, могли славно отдохнуть.

Лесов выдернул Клэр из этой армейской суеты и увёл прочь. Она не задавала вопросов, но почти наверняка знала, что он покажет ей что-то необычайно красивое. Так и случилось.

Они перешли на другую сторону холмов, туда, где как на ладони лежала Смоленская крепость со всеми переплетёнными внутри неё улочками; туда, где Днепр превращался в тоненькую зеркальную линию без конца; туда, где не было слышно ни звука, точно войны не существовало. Оба молчали и, казалось, заново привыкали к покою. Шум сменился величественным безмолвием. От берега тянуло запахом речной воды, а перед лицом мешались то мошки, то назойливые комары.

– Как хорошо… – выдохнула Клэр, посчитав, что тишина затянулась. – Давно уже не было так спокойно. Как мне тебя отблагодарить?

Лесов пожал плечами, не найдя что ответить. Девушка пробежалась взглядом по зелёной, никем не стоптанной траве и заметила среди шёлковых листочков крохотный белый цветочек. – Надеюсь, ты любишь цветы! – воскликнула она с неподдельной радостью и наклонилась к земле.

Лесов посмотрел на цветок в её руках, улыбнулся и потянулся к нему рукой. Тонкие длинные пальцы, освобождённые от перчаток, неловко коснулись её пальцев, и если бы Никита не владел собой так искусно, то в эту секунду точно залился бы краской смущения. Тело содрогнулось в приятном волнении. Клэр попыталась сравнить это чувство с тем, что она чувствовала, оставаясь наедине с Мишелем, однако никакого сходства не нашла. Это было нечто иное, неизвестное. Что-то, что она давно искала.

– Что тебя так развеселило?

– Знаешь, как называется этот цветок? – Клэр присмотрелась к нежному растению и предположила, что это разновидность ромашки. – Это маргаритка. Она символизирует чистоту, красоту, надежду и… – Он смолк, застенчиво улыбнулся своим мыслям и продолжил, уже глядя Клэр в глаза: – Обычно её дарят на удачу и счастье.

– Рада, что этот цветок я подарила именно тебе, моему самому дорогому и преданному другу!

В оставшееся до возвращения в полк время они молчали. Каждый наслаждался одурманивающей тишиной, ради которой сюда и пришёл. Каждый благодарил другого за то, что был понят. Клэр представляла, как в её мире вся эта долина застроена домами и торговыми центрами, как тянутся по городу извилистые дороги с машинами и автобусами, а может, даже и поездами. Ей никогда прежде не приходилось бывать в Смоленске, оттого и сравнить было не с чем. Однако она так долго воображала его, стоя на этой возвышенности, так отчаянно хотела, чтобы в её времени сохранилась хоть толика этой живой природной красоты, что вместе с картинкой современного города представила и Никиту, стоящего подле неё и глядящего вниз, как он это делал теперь.

Если бы можно было рассказать ему, кто она, что пережила, показать другу, где её настоящий дом, познакомить с семьёй и друзьями… Но она не могла. В памяти мелькнуло то раннее утро в холодной карете, когда она рассказала о себе Мишелю. Хоть князь Равнин и сделал вид, что поверил, все его поступки говорили об обратном. Рисковать обществом Никиты ей совершенно не хотелось. Потеря ещё и его среди всего этого нависшего ужаса убила бы в ней и без того слабое желание жить.

– Вы, вы и вы, – приказал тяжёлый и властный голос командира, и Клэр из любопытства выглянула из-за расставленной палатки на тех счастливчиков, на которых указал генерал-лейтенант. – Давно ли кормили пленных? Можете не отвечать, знаю, что давно! Не по-людски. Справьтесь об их нуждах, да поживее.

Все трое мигом направились к полковой артели за хлебом и кашей.

– Что вам, юнкер? – обратился командир полка, заметив, как неотрывно юноша наблюдает за действиями нижних чинов.

– Готов помочь в уходе за пленными и ранеными.

Генерал-лейтенант наклонил голову, как бы давая добро.

Пленные не чувствовали себя обездоленными. К каждому солдату или офицеру относились уважительно. В глубине души Клэр надеялась при виде их испытать что-то схожее с ненавистью или хотя бы презрением, однако ничего из этого девушка не почувствовала. Напротив, ей было в какой-то степени жаль их. При обходе рядов она старалась уделить внимание всем. Вдобавок почти каждый пленный хоть немного, но говорил на французском, и это значительно облегчало работу.

– Merci du fond du coeur![229] – поблагодарил её французский офицер. Сначала Клэр привлекли внимание его благородные манеры и вежливый тон. Затем она обратила взгляд на него самого. На его лицо, глаза и руки, преисполненные изящества и грации. На вид ему было около тридцати. Стройный, не особо привлекательной наружности, однако, без сомнений, человек знатного происхождения.

– Si vous avez besoin d’autre chose, faites-le-moi savoir.

– Votre prononciation est excellente.

– Pas autant que je le souhaiterais. Mais, avec la guerre, on n’aime pas trop entendre le français dans l’armée. Donc, cela ne me gêne pas trop. Depuis combien de temps êtes-vous prisonnier de guerre?

– À peine avions-nous traversé le Niémen que nous avons rencontré vos troupes quelques jours plus tard. Il semble que depuis longtemps… Puis-je connaître votre nom?[230]

Казалось, мужчина не притронулся бы к своей еде без этого знания. Клэр это заметила и с добродушной улыбкой ответила ему.

– Octave-Henri-Gabriel de Sеgur[231], – представился он сразу после неё.

Потребовалось некоторое время, чтобы Клэр наконец вспомнила, где же слышала эту фамилию прежде. Налёт удивления отразился на её лице и в голосе. Офицер заметил это и не удержался, чтобы не спросить, что же вызвало у неё такую реакцию. Но затем почти сразу добавил, что, вероятно, фамилия их семьи стала известна и за пределами Франции. Клэр не стала рассказывать ему о том, что некогда ей посчастливилось лично познакомиться и с его отцом, и с младшим братом. Если он хотя бы наполовину так же великодушен и добр, как его родственники, то она просто не может оставаться в стороне…