– Скучно-о-о… – протянул Корницкий, запрокинув голову, и принялся выискивать взглядом хозяйскую дочь. Заметив это, Клэр закатила глаза.

– Никита! Друг любезный! Ты уже долгое время не читал нам ничего нового из своих сочинений. Может, скрасишь нашу скуку красивым словцом? – попросил Костя Соболев и, сев поудобнее, приготовился слушать, словно заранее зная, что Лесов ему в этой просьбе не откажет.

Никита тут же ободрился. Глаза-угольки в предвкушении заискрились. Молодой поручик, подобно злому гению, оглядел всех исподлобья и, хитро улыбнувшись, потянулся за дневником. В мгновение он выпрямил согнутую спину, расправил плечи и принял такой горделивый вид, будто состязался в этом умении с самим императором Александром.

Он нарочно медлил, точно хотел разжечь в друзьях ещё больший интерес. Наконец раздались гулкие овации, и тонкие пальцы Никиты затревожили страницы, заскребли по бумаге. Он поставил правую ногу в сапоге на край кресла, опёрся на неё локтем и, держа перед собой дневник, но при этом совершенно в него не глядя, начал:

Стоило последнему слову сорваться с губ Лесова, как комнату затопили трепещущие, оживлённые крики. Неистовые аплодисменты и восторженная похвала вдруг обрушились на распалённого юношу с огромными тёмными глазами. Он и сам в ту славную минуту сделался счастливее и красивее. Даже хозяйка с супругом выглядели не такими угрюмыми, какими были несколько минут назад.

Клэр вспомнила строчки, что посвятил ей когда-то Пётр Миланов, и невольно сравнила с тем, что только что прочёл Никита.

Это были другие стихи.

В них звучали слова сентиментального, ранимого человека, каким Лесов никогда не хотел казаться. Он читал их задорно, с улыбкой, но чувствовалось в них нечто иное. Нечто тягостное.

Клэр ловила его взгляд и цеплялась за него, когда тот был совсем рядом. Но он то и дело ускользал, проносился мимо, пересекаясь с кем угодно, только не с ней. Лесов всё ещё не простил её.

Глубокой ночью, когда Клэр была готова провалиться в сон, у соседних кроватей послышался странный шорох, выдернувший её из подбирающихся сновидений. Открыть стянутые дремотой глаза оказалось сложнее, чем она думала.

– Что вы делаете? – спросила Клэр, пересилив себя, чтобы подняться.

– Тебе вряд ли будет интересно, дорогой Костя, – отмахнулся силуэт в темноте, но по голосу Клэр почти сразу узнала в нём Исая. Кто-то толкнул его в плечо.

«Значит, второй – это его брат», – подумала Клэр и ощутила, как сон отступает.

– Вы наспех собираетесь куда-то посреди ночи. Можете не сомневаться, что мне интересно.

Они переглянулись. Теперь привыкшим к мраку глазам было куда легче их рассмотреть. Соболевы мялись и словно стеснялись назвать причину своего тайного побега.

– Хорошо. Пойдём с нами. Но обещай, что будешь вести себя тихо и не мешать? – наконец сказал старший из братьев и поторопил друга рукой. Исай по-дурному захихикал. Обычно так хихикают дети, которые готовят для взрослых какую-нибудь пакость и за которую их, вероятно, отругают.

Клэр оживилась и последовала за друзьями, шустро преодолевая одну ступеньку за другой.

Было тихо. На пути никого. На все расспросы, куда они идут и где остальные, Костя и Исай отвечали молчанием. Все трое вышли на улицу, и Клэр возмутилась тому, что ей не сказали накинуть шинель. Весна в этих краях была не столь сурова, как в Петербурге, и всё же девушка натянула меховой ворот ментика до самых щёк, чтобы согреться. Исай обогнал брата и заметно ускорил шаг. Костя оглянулся, чтобы убедиться, идёт ли юнкер всё ещё за ними.

– Уже скоро. Почти пришли, – попытался он успокоить юного товарища.

Клэр увидела в окошках конюшни едва заметный оранжевый свет, а позже услышала фразы то на французском, то на русском. Внутри было много людей. Что происходит? Очередное посвящение?

Исай взволнованно постучал и оглянулся на брата с дикой нездоровой улыбкой. Ему почти сразу открыли, и в перекошенных, скрипящих на ржавых петлях дверях показался Габаев. Он утомлённо курил свою трубку, стоя в одной лишь рубахе.

– Вы как раз вовремя, – произнёс он, переводя дух, и довольно улыбнулся. – А он-то тут зачем? – вдруг спросил Габаев, указывая на Клэр, и лицо её стало выражать ещё больше недоверия, чем прежде.

– Сам напросился, – ответил Костя, ухмыльнувшись.

– Напросился? Тебе же не нравятся такие развлечения.

Клэр подошла ближе и почувствовала его разгорячённое дыхание, пропитанное горьким табаком. Габаев не мог выдерживать её недоумённый взгляд слишком долго и всё время вглядывался вглубь конюшни.

– Какие развлечения? Что вы скрываете? Так сложно объяснить, что у вас здесь происходит?!

Клэр выходила из себя. Её держали за дуру, а точнее – за дурака. Это возмущало больше всего. Она проскочила мимо Сергея, чуть задев его плечом, и прошла внутрь. В конюшне было душно, пахло потом и крепкой выпивкой. Перед лицом возникла стена белого дыма и после первого же вдоха от него запершило в горле. За разговорами и переглядками Клэр не сразу расслышала тихий обречённый стон.

Девушка посмотрела перед собой и с ужасом замерла. Там, за огромным стогом сырого сена, что-то происходило. Доносились шорохи и плач. Клэр встала как вкопанная, боясь подойти ближе. Внутренний голос уже подсказал ей правильный ответ.

Нет. Нет. Нет!

Чудовищно и не может быть правдой!

Наконец из-за этой кучи показалось знакомое лицо. Лесов выглянул на мгновение и, встретившись с Клэр взглядом, тут же направился к ней, застёгивая на ходу кальсоны. Он выглядел уставшим. На пунцовом лице проступила испарина. Дыхание было сбивчивым, тяжёлым.

– Что ты тут делаешь?! – взволнованно спросил он, глядя в её испуганные глаза. – Уходи отсюда. Жи-во… – не дождавшись её ответа, продолжил он сухо и уже потянулся к ней, чтобы ухватить за руку.

Но Клэр тут же отстранилась, стрельнула в него яростным взглядом, обошла его сбоку и решительно, с накопленной внутри горечью, досадой и злостью направилась к тому самому месту.

– Постой… – раздалось позади, но Клэр даже не дёрнулась, чтобы обернуться на голос.

Всхлипы становились всё громче, всё беспомощнее, и Клэр стало невыносимо их слышать. Хотелось закрыть уши. Закрыть глаза и забыть всё то, что здесь творили её друзья. Её близкие. Благороднейшие, как ей казалось, из людей.