Один из «камней» распался на кучу песчинок, которые стали растворяться, оставляя в чём-то даже приятный горько-солёный вкус новых знаний. Теперь Мушкила знал, как тонут корабли из-за течей, переворачивания на волнении, разбивания о прибрежные камни, а также дурных жеребцов, проламывающих доски борта.

Кони в трюме бесновались, чувствуя неприятности. Один Мушкила стоял спокойно, всем своим видом выражая: «Это не я».

Вода уже выплёскивалась через щели досок в настиле трюма, омывая копыта коней. Двуногие наверху гомонили так, будто дрались. Вода медленно прибывала. Мустафа спустился, подошёл к спокойному с виду Мушкиле, чему-то удовлетворённо кивнул и сказал:

— Берег уже рядом, скоро закончится, — и побежал наверх к другим двуногим.

Галеру крепко встряхнуло, снизу заскрежетало. Двуногие спустились в трюм и принялись отвязывать лошадей. Другие тем временем вскрывали законопаченные двери трюма. Когда двери откинулись, то перед Мушкилой расстилалось море, которое заплёскивалось волнами в трюм. Вдалеке над морем виднелась огромная скала.

— Давай, Мушкила, надо плыть! — Мустафа вытягивал коня к выходу. Сам-то Мустафа плавать не умел, даже форсировать большие реки ему не приходилось. Обходились до этого бродами.

На выходе Мушкила упёрся. Плыть через море до скалы не представлялось возможным. Он-то свои силы оценивал реалистично, в отличие от Мустафы, у которого от переполнявшего героизма от вида открытой воды заметно дрожал голос. Самообладания, однако, Мустафа не потерял и стал махать в другую сторону, жестами объясняя, что плыть надо, огибая корабль. Как только его объяснения дошли до Мушкилы, конь без сомнений бросился в воду, сразу заворачивая к берегу. Берег был близко, нос галеры был практически на берегу, в нескольких локтях. За Мушкилой посыпались в воду и остальные лошади, поддавшись стадному инстинкту.

Триерарх решил, что до Альхесираса галера не дойдёт и скомандовал выброситься на ближайший годный для этого берег. Выгрузив лошадей и свою поклажу, люди стали затягивать галеру ближе к берегу и крепить к камням, чтобы не унесло. Не все всадники последовали за своими конями, ринувшимися за Мушкилой. Может, поэтому никто не утонул. Мустафа лежал на берегу и блевал. После перенесённый морской болезни его желудок был пуст, но, выводя Мушкилу, он снова нахлебался воды. Еле удержался за гриву, потому что даже воинский пояс не снял, дурак. Хорошо, что грива Мушкилы была заплетена в косички, которые не только амортизировали удары по шее, но за них ещё удобно было держаться. Теперь его выворачивало морской водой.

Подошёл аглид, румяный, как сволочь:

— Мустафа, собираемся и идём в Альхесирас.

Мустафа поднял голову:

— А как же галера?

— Пусть сам разбирается. Этот олух, — аглид явно имел в виду триерарха, — обвиняет нас в том, что наша лошадь пробила ему борт. Вот старый пенёк, ты толщину тех досок видел? Чтобы их пробить, она насквозь гнилая должна быть.

Мустафа невольно посмотрел на Мушкилу. На него же смотрел и аглид, только изучающе. Моряки нашли место течи и подозревали именно этого вороного жеребца. Мушкила фыркнул и, отвернувшись вполоборота, стал рассматривать прибрежные кусты, демонстрируя чисто гастрономический интерес.

— Собираемся и уходим, — ещё раз распорядился аглид. Мустафа вымученно кивнул.

Лагерь с каждым днём прибывающего войска альморавидов рядом с городом не выглядел лагерем союзного войска. Африканцев в город не пускали, опасались. Однако передача Альхесираса была условием оказания «братской» военной помощи со стороны альморавидов. Каиды альморавидов были недовольны андалузцами, которые затягивали передачу города. Альхесирас был как бы в осаде. На словах Юсуфу ибн Ташфину, эмиру альморавидов требовалась безопасная гавань для ввода и последующего вывода войск, но даже простому воину как, например, Мустафе было ясно, что Альхесирас станет опорной базой для дальнейшей экспансии альморавидов в Аль-Андулус. Безусловно, андалузцы это и сами понимали, когда призывали альморавидов на помощь против натиска «неверных» франков. Но видно, рука не разжималась отдавать своё. Кончилось всё тем, что альморавиды полностью блокировали город и высадили десант на верфи города, которые были защищены стенами, но не с моря. После коротких переговоров, занявших несколько дней, эмир Севильи прислал приказ местному гарнизону о сдаче, и из города потянулись караваны с пожитками в сопровождении местных жителей, испугавшихся новых властителей.

Отряд Мунатаса ничего этого не застал. Зато попал на раздачу жалованья. Про эту практику реграга уже слышали, эмир Юсуф стал платить жалованье войскам. Видимо, покупал лояльность лемтуна и массуфа, которые составляли ядро войска альморавидов. Кроме того, ходили разные слухи о соперничестве, если не вражде с Абу Бакром, соправителем Юсуфа, действовавшем на юге в Сахаре и Сенегале.

Мусмуда такой чести — выплате жалованья, удостоились впервые. Причина этому каидами альморавидов не скрывалась: в Аль-Андалус жили братья по вере, пусть и не очень правильные, поэтому грабить их запрещалось. Местные эмиры также обязались снабжать войско продовольствием и фуражом. Так что выплата жалованья должна была снизить желание воинов собирать трофеи раньше времени.

«Жалованье — это хорошо, нельзя грабить — это плохо. Однако война покажет», — дружно решили аглиды масмуда, жившие простой мудростью «дают — бери».

По мере переправы войска каиды формировали свои корпуса и уходили в сторону Севильи, которая и была точкой сбора всех союзных войск. Пока отряды скапливались и получали продовольствие от союзников Мушкила обегал всю округу и даже сунулся в город, пользуясь тем, что плату сейчас за вход никто не взымал.

Мушкила был уже известной «достопримечательностью» в войске, многие его знали. Некоторые приманивали вкусняшками, но Мушкила не вёлся, не доверял двуногим. Альхесирас мало чем отличался от Сеуты. Такие же дома, порт под стенами города. Разве что две реки, впадающие в море вблизи города, выгодно отличали от засушливой Сеуты. В городе была интересная мечеть, но из мечети его погнали разозлившиеся двуногие.

Вернувшись к Мустафе, конь призывно заржал, зовя его за собой. Звал и уходил, возвращался, потому что Мустафа не шёл за ним. Снова звал и опять уходил оглядываясь.

Мустафе никуда идти не хотелось, но он знал, что Мушкила не отстанет, а за отказ отыграется позже. Он пошёл следом и очень быстро понял, что Мушкила ведёт его к реке.

«Опять купаться. За что мне такой грязный конь попался, в каждой речке норовит помыться!» — сокрушался Мустафа, по дороге собирая в тугой пук сухую траву для мочалки.

Пламя в костре еле держалось, грея подвешенный котёл с варевом. У костра собрались двенадцать наиболее авторитетных воинов отряда реграга аглида Мунатаса. Молодых и ненадёжных отослали под разными предлогами. Не было только Мустафы, но и его отсутствие было не случайно. Мужчины тягостно молчали.

— Может убить его? Взденем на копья с разных сторон. Что он нам сделает? Проткнём ему брюхо и дело с концом, — лицо говорившего застилал огромный фингал, который он набил себе сам, налетев на одну из частей рангоута, когда галера выбросилась на отмель.

Большинство дружно обратило взгляд на Виноруза. Виноруз был, пожалуй, самым старшим по возрасту воином. У него даже сын был в том же отряде. Не то чтобы Виноруз был великим воином, но растеряв лихость молодости, смог накопить немного мудрости взамен. Ну или осмотрительности.

— Можно ли убить джинна простым копьём? — ответил вопросом на вопрос Виноруз. — А если и убьём, то вдруг он переселится в другого? А мы даже не узнаем в кого? И потом Мустафа…

— С Мустафой решим, — перебил его другой воин. — Скинемся из добычи.

— Может он сам… — продолжил подавать идеи воин с фингалом. Но его тут же перебили несколько человек:

— Нет, он околдован этим джинном… Проболтается, джинн узнает… Если он за насмешки нас утопить готов, то за убийство…