Комендоры мои уже знали — на осаде всё узнаётся раньше начальства. У орудий в то утро работали молча, и банник ходил тише обычного. Лобов, не поднимая глаз от работы, спросил только: «В гавань, что ли, вашбродь? А кто ж тут тогда останется?» Я промолчал. Он сплюнул под ноги, растёр сапогом и больше не спрашивал.

Я свернул депешу и пошёл к Кондратенко. Не моё это было дело: я лейтенант, он генерал, между нами десять ступеней чинов. Но пушки были мои, гора — его, а приказ бил по обоим. Хоть в этом мы с ним были ровня.

Кондратенко я застал не в штабе, а на работах — где же ещё. Дорога наверх шла мимо свежих воронок; глина по краям ещё курилась.

Он стоял у недостроенного бетонного бруствера, без шинели, в одной запылённой тужурке, и слушал инженера — тот что-то доказывал ему, тыча в чертёж. Ветер таскал по площадке цементную пыль; пахло сырым бетоном и махоркой. Я подождал, пока кончат, и доложился коротко, по-флотски: так и так, ваше превосходительство, получен приказ снять с фортов морские орудия и команды. В том числе мою батарею.

Он повернулся, и я впервые увидел его лицо вблизи. Немолодое, серое от недосыпа, с глубокими складками у рта. Глаза умные и недобрые, и в них — усталая злость человека, который месяцами тянет ношу не по силам и знает, что бросить нельзя.

— Знаю, — сказал он. — Мне это уже передали. — Он помолчал, разглядывая меня, не как генерал лейтенанта, а как мастер — чужой инструмент: на что годен. — Ваша батарея — правый фланг, морские шестидюймовые? Те, что давеча картечью отбили приступ на третьем?

— Так точно.

— Хорошо отбили. — Он сказал это без похвалы, как заносят в ведомость. — И вот их-то от меня и забирают. А чем прикажете встречать следующий приступ — образами?

Я молчал. Он ответа и не ждал — думал вслух.

Тут подбежал сапёрный унтер с вопросом. Генерал, не прерывая мысли, ответил — про крепления галереи, лес-де класть не вдоль, а поперёк. Три слова, по-инженерному. Унтер убежал; Кондратенко повернулся ко мне, будто и не отвлекался.

За полчаса, что я при нём простоял, к нему подбегали ещё трижды: заклинившая пушка, прорванная водопроводная труба, куда девать пленных. Всякий раз он решал на ходу, коротко, не заглядывая в бумагу, и отпускал. Бумаги при нём будто вовсе не было — была голова, в которой умещалась разом вся гора.

— Флот, — сказал он, и в голосе не было обиды на флот — была горечь человека, у которого отнимают руки. — Флоту назначено иное. А крепости, стало быть, назначено стоять без флотских пушек, на голом упрямстве. Хорошо рассуждать об ином за сотни вёрст. — Он оборвал себя и поглядел уже иначе, цепко. — Вы ведь не за тем пришли, лейтенант, чтоб мне посочувствовать. Вы зачем пришли?

И тут я сделал то, ради чего, не сознаваясь себе, и шёл: предложил ему себя.

— Чтобы остаться, ваше превосходительство, — сказал я. — Пушки, может, и заберут — против высочайшей воли не пойдёшь. Но пушка без выученного расчёта мёртвая, а сухопутные с морскими орудиями мучаются. Оставьте часть моих комендоров на фортах — не флотской командой, а прикомандированными к вашей артиллерии. Берусь: они и из оставшихся орудий выжмут вдвое. И сам останусь при них, если позволите.

— Вдвое, — повторил он, не то с насмешкой, не то примеряясь. — Чем докажете?

— Тем, ваше превосходительство, что мои сегодня на третьем били сегментным в упор и не оглохли от собственного залпа. Морскому комендору шесть дюймов — работа привычная. А сухопутный канонир отдачи бережётся, оттого и мажет. Дайте такого на полдня к моему наводчику — отучу бояться орудия.

Он хмыкнул — коротко, без улыбки. Но слушал теперь иначе — как того, кто говорит по делу, а не по чину.

Смотрел он на меня долго. Видел, я знал, вот что: лейтенант цепляется за чужую гору, когда его законное место — на флоте, у своих, в тепле гавани. Чего я не мог ему сказать — так это почему. Цеплялся я не за гору и не за пушки — за него самого. В моих несбывшихся ещё книгах он умирал здесь в начале зимы, и без него всё рушилось. Я положил себе этого не допустить.

— Странный вы человек, лейтенант, — сказал он наконец. — Все рвутся с фортов, а вы на форт. — Он не стал допытываться отчего; у него горел фронт, ему было не до загадок. — Ладно. Расчёты ваши мне нужнее, чем флоту в трюме. Похлопочу, чтоб оставили хоть людей. А вы — оставайтесь. Толковые тут на вес золота, а откуда они толковы, мне разбирать недосуг.

Он отвернулся к своему брустверу — я был отпущен.

Уже отойдя, я оглянулся. Он стоял над недостроенным бруствером, всё ещё втолковывая что-то инженеру. Живой, сегодняшний, занятый своим бетоном и лесом; на меня уже и не глядел. А снаряд, которому он был обречён, может статься, уже отлили на японском заводе, и он плыл сюда морем. Внизу, на батарее, глухо позвякивал металл — мои прибирались к вечеру. Я постоял, пока генерал не распрямился, — будто хотел запомнить его таким, — и пошёл к своим пушкам.

Через день он поднялся ко мне на батарею сам — глянуть, за что хлопотал.

Пришёл без свиты, без адъютанта: только вестовой позади, да и того оставил у поворота. Мы как раз переставляли крайнее орудие — сухопутные его влепили под старый сектор, ещё до нас, и теперь оно било в свою же насыпь, зря переводя погреб. Лобов с двумя комендорами ворочал станок ломами, я стоял с кроками сектора и мерил на глаз, куда его развернуть. Кондратенко подошёл сбоку, не окликая, и с минуту смотрел, как мы возимся, — руки за спину, шинель распахнута.

— Влево не пущу, — сказал вместо приветствия, будто мы спор не начинали, а продолжали. — Влево у вас соседняя амбразура на створе. Дадите залп — оглушите свой же пулемёт.

Я обернулся. Он и не думал показывать чин — стоял, как десятник у чужой кладки, и ждал, что я отвечу по делу.

— А правее не выйдет, ваше превосходительство, — ответил я. — Правее гребень. Настильным лягу в свою землю.

— Гребень срыть, — сказал спокойно. — Аршина полтора. Дам вам сапёров на ночь.

Я прикинул. Полтора аршина — и сектор ложился ровно между амбразурой и гребнем, узкой, но чистой полосой на всю лощину, откуда и лез японец. Он это увидел раньше меня, с земли, без моих кроков; увидел, как читают чертёж, которого перед ним нет.

Он присел на корточки у станка, там, где комель бревна упирался в грунт, и надавил ладонью — не глядя, на ощупь, как щупают, свежа ли кладка. Земля под настилом дала слабину, палец ушёл на сустав.

— Тут поплывёт, — сказал, не поднимаясь. — Первым же залпом просядет на дюйм, и вся ваша наводка — коту под хвост. Глину надо бить, а не подсыпать, — подсыпанная под отдачей ходит.

Я тронул то же место. Он был прав: грунт под свежей подсыпкой дышал. На корабле такого не бывает — там сталь под сталью, палуба не уйдёт; а тут пушка стояла на живой земле, и земля с ней спорила. До этого я мерил только углы. О том, что стреляет не орудие, а орудие с грунтом заодно, мне сказал он — присев на корточки, руками.

— Ляжет, — отозвался я. — Только тогда и накатник переберём: на новом угле старую тумбу вырвет с болтами.

— Переберёте. — Он не спрашивал, потянет ли моя команда, — сказал, как о решённом. — Тумбу на два ряда костылей, и лес поперёк, не вдоль. Вдоль расколет отдачей.

Лобов, не разгибаясь, глянул на генерала снизу — блёклым северным глазом, оценивающе, как глядят на чужого, что вдруг заговорил на твоём языке. И промолчал; но лом в его руках пошёл вернее.

Дальше говорили уже без чинов, над станком. Он знал крепления и грунт, я — отдачу и настил. Где он тыкал в схему галерейным лесом, я договаривал про накат; где я мерил угол возвышения, он на глаз кидал, сколько сдержит бруствер. Схлестнулись раз — на секторе: он гнул полосу обстрела шире, чтоб доставала до соседней лощины, я упирался, что на пределе угла отдача пойдёт вкось и станок поведёт. Спорили коротко, без обид, двое над одним делом. Сошлись на том, что широкий сектор возьмём вторым орудием, с крепкого грунта, а это оставим узким и точным. Он уступил там, где я знал лучше, — и заметно было, что уступает не из вежливости, а потому, что довод лёг. Два ремесла сходились на одной пушке и не мешали друг другу — как сходятся плотник и кузнец над санями, каждый в своём, а сани общие.