Клэр не хотелось ничего объяснять, ничего говорить. У неё просто не осталось сил. Степан Аркадьевич частенько говорил, что умного человека отличает молчание. Можно было догадаться, что без объяснений Катя её в покое не оставит. Но даже если бы Клэр поведала ей о том, что за последние шесть месяцев своей жизни она узнала наконец, что собой представляет настоящая дружба; даже если бы рассказала о самопожертвовании, о любви, о доброте и преданности, с какими столкнулась, пока находилась в полку, этого всё равно было бы недостаточно, поскольку слова никогда не заменят реальных поступков. Катя всегда болтала много, ни о чём и редко когда делала что-то для Клэр поистине бескорыстно. И она никогда бы не смогла понять её по-настоящему, потому что сама не испытывала подобного. Раньше Клэр называла её подругой, поскольку у каждого непременно должен быть друг. Хоть один. Иначе ты сделаешься совсем одиноким и рискуешь стать изгоем. Сейчас Клэр и так была одинока. Она и так была изгоем, и бояться этого не имело смысла.

– Мои слова покажутся тебе бредом. Наверняка… – неторопливо начала Клэр, улыбнулась с горькой тоской и посмотрела серьёзной, поджавшей губы девушке прямо в лицо. – Однако совсем недавно я, к своему счастью, поняла одну очень важную вещь о дружбе. Не имеет значения, сколько времени она длится, сколько праздников вы встретили вместе, сколько надарили друг другу всевозможных подарков и сколько часов проболтали якобы о важном. Без жертвы, без помощи, без поддержки, без принятия человека таким, какой он есть, со всеми его недостатками и скверным характером, без любви и готовности отдать своему другу самое дорогое, что у вас есть, – время, долгая дружба в один миг рискует стать всего-навсего длительным знакомством. Я знаю, что ты переехала учиться в Москву и что тебе не с руки было бы ездить ко мне постоянно, чтобы навестить. Но скажи мне, когда ты приезжала в Петербург к родителям, когда проводила здесь все летние каникулы, неужели ты не нашла времени навестить меня в больнице хотя бы раз?

Катя ничего не ответила. Её недоумённый взгляд остановился и уткнулся в стопку салфеток, стоящих на столе. Слова застыли комом в горле. Клэр было неприятно смотреть, как лицо девушки багровело от стыда. Это не приносило никакого удовольствия. Ей было искренне жаль.

– Со слов моей мамы я узнала, что ты лишь первую пару месяцев писала ей и справлялась о моём самочувствии. Я ни в коем случае не осуждаю тебя. Я понимаю, что такие события, как поступление в университет, переезд в столицу и знакомство с новыми людьми, затмевают спящую в другом городе подругу. – Клэр коснулась своей рукой её зажатых и дрожащих. Катя отпрянула, точно прикосновение Клэр пробудило в ней что-то, что она сама в себе презирала. – Мы стали с тобой знакомыми за этот год, Кать. Я не собираюсь вычёркивать тебя из своей жизни и надеюсь, что ты тоже не захочешь вычеркнуть меня из своей. Но называть тебя лучшей подругой, не чувствуя ровным счётом ничего, я не стану.

Клэр коротко вздохнула и медленно встала из-за стола, опираясь на него рукой.

– Мы не виделись с тобой год, Клэр…

Стены вокруг них сжимались, и тихие слова меркли в гудящем, точно пчелиный улей, пространстве. Слёзы от обид застили глаза, а по ещё румяным от мороза щекам прокатилась чернильная линия. Катя так и продолжила сидеть, смотря в пустоту. – Я ехала к чудом пробудившейся подруге, а нашла человека, которого как будто не знала никогда. Твоя мама предупредила, что тебе сейчас очень непросто, но я не думала, что… Что у тебя настолько поехала крыша.

– Мне действительно очень жаль.

Клэр накинула на плечи куртку. Не застегнула, торопясь поскорее сбежать. Рука потянулась к букету на столе, и взгляд мельком скользнул по деревянной столешнице, задержался на телефоне Кати, который лежал экраном вверх.

– Кто это? – озадаченно спросила Клэр, обратив внимание на фотографию, что стояла на экране блокировки. Катя праздно оглянулась на Клэр.

– Ты о чём?

– На фотографии, кто это?

– Издеваешься? У тебя точно не все дома, – выпалила она со злостью, но взяла в руки телефон, чтобы показать Клэр фотографию получше. – Это мой парень! Майкл. И ты должна быть ему благодарна, ведь это он тогда с Колей нашёл тебя на площади и помог отнести в ближайшую больницу, – всё не унималась девушка, а Клэр никак не могла оторвать взгляд от яркого экрана.

На фотографии был изображён невероятно красивый юноша. Черноволосый, голубоглазый, с правильными чертами лица. В такого просто невозможно не влюбиться, но Клэр привлекла далеко не его очевидная красота, а особенность, которая бросилась в глаза сильнее всего прочего.

– У него усы? – спросила она не своим голосом. Катя зачем-то взглянула на фото. Не могла же она в самом деле забыть, как он выглядит.

– О, слава богу, уже нет. Я попросила их сбрить. Таким он приехал к нам, в Россию. Это француз, о котором я тебе рассказывала в тот самый день. Красивый, да?

– Красивый… – промолвила она, едва шевеля онемевшими губами.

У юноши было незнакомое лицо. Прежде Клэр нигде его не видела, но эти черты, эти синие глаза, эти роскошные усы… Всё в нём напоминало князя Равнина. И именно его после Майи Клэр встретила в прошлом. Именно эти черты! Неужели она зацепилась за них в последние мгновения и перенесла в прошлое? От этих предположений стало не по себе.

Все насмехаются над ней!

Всё насмехается! Даже её собственное сознание. Внутри всё сжалось, сердце готово было с рокотом вырваться наружу, упасть к ногам и навсегда затихнуть.

– Ты чего? Тебе плохо? – Катя хотела было подняться, но Клэр остановила её резким движением, положа крепкую руку на хрупкое плечо.

– Нет. Всё хорошо. Не провожай меня… и будь счастлива. – Это пожелание прозвучало так кисло, но извиняться Клэр не стала.

Не страшно было прощаться с прошлым, когда того не было. Но как же больно. Клэр шла в распахнутой куртке, которую так и забыла застегнуть. Безжалостный промозглый ветер пробирался под свитер, однако девушка даже не спешила укрыться. Она шла ему навстречу и им же гонимая. Фонарей вокруг было такое множество, что вечер в это время суток казался днём. Но Клэр ничего не видела перед собой, шла на ощупь, точно слепой котёнок. Туда, куда ведут её звуки ночного города и голоса в голове. Их голоса, всех, кого она оставила и кто погиб из-за неё.

Она придумала призраков. Тех, кого никогда не существовало. Даже Мишель всего лишь плод её воображения. Андрей Павлович был прав… И от этого осознания на душе делалось ещё поганее.

Она сумасшедшая. Она всё это придумала.

Из глаз брызнули горячие слёзы. Покатились по ледяной коже, зашипели. Клэр и оглянуться не успела, как оказалась там, где всё началось. Там, где было положено начало её странствию, её страданиям и её любви. В месте, где чувство прекрасного кружится в танце со смертью и где начинается её удивительная история.

Она стояла одна в центре большой, величественной площади перед тем самым Зимним дворцом, в котором некоторое время жила. Теперь всё это выглядело таким ненастоящим, таким ошибочным. Выдуманным.

С тёмно-сизого неба срывались белоснежные хлопья снега. Ветер медленно поднимал их в вихре, нехотя отрывая от влажной каменной кладки. Никто не слышал истошный, обессиленный плач девушки. И к лучшему. Иначе её принялись бы тут же жалеть.

– От жалости до презрения… один… шаг, – проговорила она как можно увереннее, а затем вскинула голову и подставила красное влажное лицо ночному полотну.

Над головой серебром сияли звёзды. Далёкие, безмолвные. Они были теми же, что и тогда, когда они с Никитой любовались ими, лёжа на телеге. Вместе.

– Никита, – прошептала она в вечернюю пустоту. – «Ведь человек не жил, коль не любил, и не был жив, коль не познал несчастья…».

Теперь эти слова звучали жестоко, как приговор.

Ведь в этой жизни только ему она не давала никаких клятв, только от его чувств вечно бежала, только его намеренно нарекала другом, чтобы тот держался от неё подальше. И лишь о нём одном теперь молила. Лишь за его любовь была готова сделать что угодно.