– Мне нет дела до того, из каких вы эскадронов, соколики. Главное, чтобы на поле дело своё знали. Всё, ступайте! А вы, юнкер, пройдите со мной.

Клэр отдали всё оружие, даже ташку с патронами и дневником Никиты. Пока Габаев не сводил тёмных вишнёвых глаз с рядовых гродненцев, девушка со всем вниманием смотрела на него. Он спешился и, ничего не объясняя, протянул ей поводья своего коня. Клэр замерла и встретилась своим озадаченным взглядом с его, гордым, строгим, но заботливым.

– Что это значит? – спросила она, никак не решаясь принять его лошадь.

– Я всё знаю о случившемся. Знаю, что Мишель приказал взять тебя под стражу. Пока никто не узнал, пока эти дурни не донесли своему командиру о выполненном приказе, заклинаю, торопись!

– Ты не обязан, Сергей! Ты и так много сделал для меня. Не хочу, чтобы мой побег стал для тебя губительным.

– Не знаю, чем руководствовался князь, но лишать тебя права быть сейчас там, – Габаев кинул взгляд в сторону Смоленска, – он не смел. Ты вправе сама решать. Однажды мне не дали возможности решить так, как велело сердце. Я послушал разум, послушал советы других и сделал то, что сделал… Ты можешь погибнуть там… с ним. Но если ты чувствуешь в себе достаточно силы, чтобы спасти его, то ступай! Никто тебя более не сдерживает.

Клэр закончила привязывать саблю к портупее, забрала пистолеты и с благодарностью приняла коня Сергея. Она не обняла напоследок ни Фёдора, ни Степана Аркадьевича, ни Корницкого. Потому с ещё большей жадностью вцепилась в плечи ротмистра. Грузинский князь сперва было опешил, но затем подобрел, смягчился в лице и прижался к Клэр в ответ.

– Для меня было честью, служить рядом с тобой, – произнёс он у самого уха, и его горячее дыхание обдало лицо.

– Мы прощаемся так, словно навсегда, – попыталась пошутить Клэр, только шутка эта вышла на редкость горькой, а на глаза набежали непрошеные слёзы. – Для меня было ещё большей честью! За всё благодарю вас, князь.

Вороной, грозный конь Габаева сорвался на бег практически сразу, как только Клэр оторвалась от отступающих колонн. Дорога ей была одна – вперёд, к дикому рёву пушек и чёрному куполу, нависшему над крепостью, и к красному пожарищу.

Она задыхалась. Пыталась перевести дух, но только больше глотала разгорячённый воздух. Увидеть его. Найти живым. Обнять. Поцеловать. Прожить с ним целую жизнь вдали от всего этого безумия. Он, верно, согласится. Он, вне всяких сомнений, оставит полк ради неё. Ради простого человеческого счастья, для которого не нужны титулы, звания, гордость, победы и награды.

Лишь бы найти его! Лишь бы успеть!

Через Днепровские ворота всё ещё выходили люди. В их числе и отступающая армия, и мирные, и раненые… Клэр заглядывала в лицо каждого, надеясь увидеть то единственное, родное. Его лицо. Но не находила. Конь под ней жалобно простонал. Девушка и сама была без сил. Заметив, как животное страдает, как рекой течёт слюна по его красивой чёрной морде, как тяжело раздуваются мокрые мохнатые бока, она незамедлительно соскочила и едва не упала на подкошенных ногах. Никто не осудил юнкера за нерасторопность. Никто даже не посмотрел в его сторону.

Город снова пылал, хотя казалось, что и гореть уже было просто нечему. За одну ночь исчезло практически всё. Все деревянные постройки, сараи, парки, сады, дома местной знати и некоторые храмы. Предместья тоже были разрушены. Широкие высокие стены крепости в некоторых местах были чудовищным образом стёрты до основания. Клэр шла по улицам, охваченным пламенем, заворожённая ужасом, что открылся глазам.

Какое варварство. Какая дикость.

Было темно, точно ночью, и Клэр не могла сказать наверняка, было это громоздившейся над головой тучей или в действительности день подошёл к своему концу. Она упёрлась во что-то ногой, заметила, как сапог зачерпнул вспаханную землю с золой, и тут же подняла голову. С содрогающегося от человеческой жестокости гранитного неба вниз опускались крупные хлопья белого пепла. Такого белого, что сперва могло показаться, точно это самый настоящий снег. Девушка остановилась между уцелевшим в этом хаосе деревом и палаткой, в которой всё ещё над тяжело раненными трудились врачи. Стянула с одной руки перчатку, со второй и, бросив их под ноги, выставила ладони перед собой. Не прошло и нескольких секунд, как на них упали ненастоящие снежинки. Крупные, серые вблизи, остывшие.

Одна, две, три… Они сыпались и сыпались, и продолжали бы сыпаться дальше, если бы Клэр не встряхнула руками, словно отбрасывая, как кошмарный сон. В памяти мелькнули картинки из прошлого. Почудилось, словно она находится на званом вечере у знатных господ, что рядом с ней сидят её живые и радостные друзья, а на сцене небольшого домашнего театра стоит певица в греческом одеянии. И женщина эта пела о горе, о разрушении, о том, как могучий Везувий обрушился на несчастный город Помпеи.

Совсем рядом с ней кто-то дико и пронзительно закричал. Завыл, совсем как одичалое лесное животное. Клэр уже не различала среди большого количества других таких же звуков какие-то отдельные крики. Все они были чем-то одним. Одним оглушительным, пробирающим до самой души шумом. Они сливались в единый утробный плач и принадлежали всем и каждому, даже тем, кто плакать уже не мог.

Однако этот вопль выбился из общего хора звуков, стал различимым, и поэтому Клэр прошла ему навстречу, сама не понимая для чего. Плач этот был странным. Не похожим на те, что Клэр слышала прежде. Он словно прорывался из земли.

– Что за крики? – спросила она у первого встретившегося ей солдата.

Мужчина встрепенулся. Вероятно, уже давно слушал этот жуткий крик. Он посмотрел на Клэр настороженно, с пестрящей в серых уставших глазах дикостью.

– Лучше не смотреть, – неохотно ответил он. – Ступайте, юнкер. Армии в городе почти не осталось. Ступайте, пока ещё можете.

– Бой окончен?

– Да разве это зовётся боем? Так, самоубийство… Город пал. Не в наших силах его спасти. Всё разрушили, черти! Даже королевский бастион захватили. Ах… сколько там трупов. За все жизни столько не увидишь, сколько лежит там сейчас у оврагов, – прохрипел он с неисцелимой горечью.

– Я ищу друга. Он поручик лейб-гвардии гусарского полка.

Сам мужчина был одет в форму казачьего полка, а потому вряд ли знал, где сейчас были гусары в красных мундирах. Однако он облизнул пересохшие губы, помолчал с полминуты и лишь потом махнул рукой, подавая сигнал.

– А мундир у твоего друга, я так понимаю, как и у тебя, красный? – Клэр утвердительно кивнула, и шаг мужчины сделался ещё более мрачным, нервным. – Есть у нас один такой.

С каждым сделанным шагом Клэр всё с большей силой чувствовала, как сжимается в тисках её грудь, как ноги вязнут в насыпанных кучах пепла и как разрывается сердце от нарастающего нечеловеческого крика. Ей больше не хотелось идти за незнакомцем. Но ноги сами, уже по инерции, вели по дороге, которую Клэр указывали. Догадки сменялись одна другой, но за один короткий миг все они обрушились, точно карточный домик под непреодолимой силой бури.

На земле, то поджав ноги, то встав на четвереньки раскачивался взад-вперёд молодой гвардеец. Он бесконтрольно смеялся, плакал, кричал, выл, тявкал, словно он собака, утыкался носом в землю, кусал свои грязные руки и скалился. Из его рта не вышло ни одного внятного слова, и ничто не выдавало в нём человека, кроме внешнего сходства. Он кривлялся, и лицо его, испачканное землёй, копотью и кровью, выглядело странным, пугающим. Точно у монстра.

– Умом тронулся. Ещё два часа назад в бой за крепость ходил, а теперь вот что…

– Его контузило? – спросила она из вежливости, но сама отшатнулась, точно от прокажённого, даже не желая вглядываться в лицо гусара. Мужчина заметил её подозрительность.

– Верно делаете, что остерегаетесь. Это он с виду худенький, а как вцепился в одного из наших, так еле оттащили. Всё лицо исцарапал, да и ухо пытался откусить. – Клэр распахнула глаза и прикрыла искривившийся в отвращении рот рукой.