– Что ты делаешь? – спросил он, поражённый до крайности. Стоило ему договорить, как Клэр уже держала в руке его кулон.

– Вот. Забери его! Однажды ты сказал, чтобы я носила герб твоего рода, пока мои чувства к тебе верны и неизменны.

– Значит, теперь вы любите его? – отчеканил он каждое слово. К прекрасному, загорелому в пылу сражений и в походах лицу тем временем прилила кровь.

Казалось, что он вот-вот яростно закричит, всплеснёт руками, сорвётся с места и забегает вокруг Клэр, как дикий и свирепый хищник по запертой клети. Но что-то строгое, невыносимое не позволяло даже немного показать уязвлённости его самолюбия. Он врос ногами в землю и, хотя внешне оставался практически так же спокоен, всё же Клэр чувствовала нависшее над ним облако ненависти и презрения к ней.

– Я говорила это тебе, и я не врала! Говорила князю Равнину, от которого потеряла голову, точно легкомысленная девчонка от первой своей влюблённости. Говорила таинственному М., к которому бросилась в объятия только потому, что была слабой, безвольной и всего на свете боялась… Как можно после всего этого назвать мои чувства к нему этими словами? Но, да… – немного поразмыслив, добавила она уже уверенным, ранящим Мишеля, тоном. – Если это слово ещё хоть что-то значит, то да. Я люблю его.

– Он ведь никто… – процедил Мишель сквозь зубы, глядя на неё с издёвкой. – Всё его состояние держится на его бабке. Он некрасив, неталантлив, без связей, без имени. Вдобавок имеет репутацию столь скверную, что ни одна достойная семья Петербурга или Москвы не сосватает за него свою дочь!

– Пусть так. Он почти во всём уступает тебе. – Клэр снова приблизилась к нему. Кулон, который князь упорно отказывался принимать, всё ещё болтался у неё в руке. Девушка нежно взяла его мозолистую ладонь и вложила в неё четырёхлистный клевер. – Тебе нужна любовь их всех, – она окинула взглядом стоящие вокруг них палатки с солдатами, которые за время их разговора уже повыползали наружу, – тебе нужны любовь и уважение твоих людей; тех, что служат во дворце, и, конечно же, любовь императора… А ему нужна лишь моя любовь. Но, видишь ли, когда любишь всех вокруг, на самом деле не получается любить никого по-настоящему. Я слишком долго шла на поводу у своего рассудка, доверяя тому, что видят глаза… Я полагалась на ваши обещания. За всем этим я совершенно не слышала шёпота собственного сердца.

Клэр твёрдо смотрела прямо в глаза Мишеля, решительно, честно. Не лукавя, не отводя взгляда в сторону. Не сомневаясь. Лицо князя исказилось, а на лбу выступила испарина. Слова ранили его гордость куда сильнее, чем Клэр казалось. Он ждал, думал о чём-то и ждал, точно предоставляя ей шанс самой одуматься и принести извинения за эту вспышку.

– Хочешь сказать, что это конец? А если бы я не встретил тебя сейчас… зашла бы ты со мной проститься?

– Не каждое прощание произносится вслух, Мишель. С тобой мы простились уже очень давно.

– Твоя воля, – выдохнул он и сжал кулон в кулаке. – Но все мои чувства к тебе были самыми настоящими. Иначе любить я не могу.

– Я знаю. Прости меня и прощай.

Клэр не решилась обнять его. Сочла это неправильным. Она молча засунула дневник Никиты в ташку и уже сделала первые шаги в сторону, где оставила Гликерию, как вдруг рука Мишеля крепко ухватила её за запястье.

– Ты можешь любить кого угодно… Как бы тяжело мне ни было с этим смириться. Но в Смоленск тебя не отпущу. Да и в какое-либо ещё сражение тоже. Пусть это будет последним, что я сделаю для Лесова, но своего слова не нарушу.

– Я сама распоряжаюсь своей жизнью, и если мне уготовано умереть сегодня, завтра или через год, то я предпочту умереть с ним.

Клэр метнула в Мишеля гневный взгляд, думая, что этого будет достаточно, чтобы он позволил ей уйти. Но её руки он так и не отпустил. Напротив, впился пальцами в кожу, сжимая ещё сильнее.

– Пусти-и-и! – прорычала она угрожающе и свободной рукой потянулась к эфесу. Золотые шнуры беспокойно закачались, и Мишель медленно наклонил голову в их сторону.

– Осмелишься? Поднимешь руку на командира? – спросил он с негодованием так, словно его вопрос не требовал никакого ответа.

– Дай мне уйти! Это всё, чего прошу.

Князь подозвал к себе своих людей. В это время вокруг них уже ходили из стороны в сторону любопытные гусары и егеря; молча, лишь косясь с интересом на то, как их командир ругает какого-то юнкера с заплаканным, опухшим лицом. На его клич подбежали сразу трое, и всем им он поручил взять молодого гусара под конвой.

– Всё оружие, что есть у юнкера, изъять силой, если не сдаст добровольно. Пистолеты, саблю, всё! Вести в конце и не спускать глаз до дальнейших указаний. Убежит, со всех по три шкуры спущу!

Клэр лишь раз попробовала вырваться из кольца окруживших её солдат, но безуспешно. Оружие отняли. Мишель с печальным видом обвёл её взглядом и, не сказав более ничего, развернулся и пошёл в противоположную сторону.

– История повторяется, не правда ли, князь?! – в досаде крикнула она низким, не своим голосом ему в спину.

Мишель не остановился, не возразил, даже не оглянулся на неё больше.

Солнце уже было в зените, палило нещадно, со всей своей силой, и видно было, как раскалённый от зноя воздух дрожал. Невыплаканные и невысказанные чувства и слова душили своими свинцовыми руками, причиняя нестерпимую боль. Клэр ругала себя, злилась на Мишеля и с отчаянием молилась о том, чтобы ещё хоть раз увидеть Никиту.

Он отдал ей свой дневник. Он не представляет своей жизни без неё, а значит, цели жить у него тоже больше не осталось. Он и не думал возвращаться. Не думал, что когда-то ещё посмотрит в её глаза. Эти мысли не давали покоя. Мысли, что он отправился умирать.

Над головой расползалось сизое облако. Точно пятно от пролитых на бумагу чернил. Клэр обратила на него взор и не сразу поняла, что это и не облако вовсе, а тянущийся от Смоленска дым. За ночь удалось потушить пожары, но тёмное небо всё никак не желало уносить память о минувшем дне вместе со своими неудержимыми вольными ветрами туда, где никто и никогда не узнает о том, что произошло.

Клэр нахмурилась и получила грубый толчок в спину.

– Иди давай, а не небо разглядывай! – повелел недовольный голос.

– Стой! Стой, кому сказал! – Все, включая Клэр, обернулись и замерли.

Клэр не смогла скрыть своей радости. Хоть она и пыталась сохранять равнодушие, а всё-таки чуть задранные уголки губ по-свойски выдавали в ней радость от приезда друга. Но, казалось, никто из ведущих её солдат, так и не обратил на это внимания. Их недовольные физиономии в мгновение переменились, стали угодливыми и услужливыми. Кажется, они уже и позабыли про юнкера, которого им было велено стеречь любой ценой. Клэр с интересом ждала.

– У меня приказ от вашего командира, князя Михаила Александровича Равнина. – Габаев демонстративно помахал бумагой перед любопытными носами гусар и со всей важностью продолжил: – Кто из вас прочтёт? – Все трое переглянулись и потупили взгляд. – Что, никто?

– Никто, ваше благородие… Не обучены.

– В сей бумаге сказано, что требуется незамедлительно отпустить юнкера, чтобы тот в моём сопровождении был доставлен лично к князю.

– Но был приказ…

– Так поступил новый приказ! – нетерпеливо, с напором настаивал ротмистр. – Вам что, троим, было велено?

– Стеречь до следующих указаний.

Сергей довольно развёл руками и снова покрутил поручением у их озадаченных лиц. Конь под ним тоже был недоволен столь долгим ожиданием. Он волновался, отбивал ногами громкую раскатистую дробь и своим угрожающим видом заставил рядовых сильнее вжаться руками в карабины.

– Верните юнкеру его оружие и расходитесь по своим эскадронам.

– Так мы все из одного эскадрона и будем. – Габаев изобразил ту гримасу, которая появлялась на лице Корницкого каждый раз, когда штабс-ротмистра кто-то крайне раздражал своей бестолковостью. Он нахмурил чёрные брови, ещё сильнее прищурился и, слегка наклонясь к ним, произнёс, сохраняя последние крупицы своего спокойствия: