– Если ты действительно любишь… Если ты действительно любишь его так, что безрассудно отдаёшь ему не только своё сердце, но и жизнь, прошу, уезжай с ним. Немедленно! Я не могу стать свидетелем твоей гибели. И если князю Равнину не достало времени помочь тебе выбраться, то это сделаю я.

Силы французов под командованием Нея, Мюрата и Даву были временно отброшены русскими. С приближением ночи стихли пушечные выстрелы, и лишь свист пуль в предместьях никак не прекращался до конца. Крики горожан сменились криками раненых рядовых и офицеров, которых приносили с фронта. Их вопли раздражали слух. Желание ударить Гликерию по бокам, чтобы та немедленно сорвалась с места и перешла на бег, было неистовым. Два гусарских эскадрона лейб-гвардии вышли за стены Смоленска через Днепровские ворота.

Клэр шла в колонне в окружении незнакомцев. Складывалось ощущение, что этих мужских лиц она не видела ни разу за всё время службы, хотя, возможно, это война изменила их до неузнаваемости. Поблизости она не замечала никого из товарищей. Лишь раз рядом послышался голос Сергея, но его самого девушка так и не увидела. В побитых колоннах больше не пели весёлых песен, не говорили о мощи и величии армии, не славили царя. В теле каждого медленно, беззвучно, почти как у покойника, постукивало тяжёлое сердце. Грудь ныла от этой боли, и хотелось вовсе вырвать разбитый, израненный, бесполезный орган, который причинял столько страданий. Пожар от Смоленска виднелся за несколько вёрст. Ни луны, ни звёзд… не было ничего, что бы озарило затянутый едким дымом небосвод. Ночь казалась бы мрачнее обычного, если бы не ярко-красное пламя повсюду. Солдаты, беженцы, пленные, все оборачивались в сторону полыхающего города с едва уловимой надеждой в слезящихся от отчаяния глазах. Что, если они взглянут в сторону дома и там не окажется алого зарева и дыма? Что, если всё это страшный сон? Они смотрели тоскливо, со слезами, всхлипывая и сожалея.

Не уберегли…

– Ротмистр? Ротмистр?! – оживлённо вскрикнула Клэр, обращаясь к Габаеву.

По его внимательному виду было заметно, что он и сам разыскивал её. Слишком уж быстро его прищуренный взгляд остановился на ней, выделяя из толпы. Она чуть не подавилась водой, которую жадно пила. Бросила флягу на траву и привстала, поравнявшись с ним.

– Ефременко, я искал тебя, – начал он осторожным тоном, ему не присущим, но не успел закончить мысль, как тут же бесцеремонно был прерван.

– Искали меня? Сергей!.. – Клэр осеклась. Прикусила язык, заметив, как строго, точно старший брат, взглянул на неё дорогой товарищ. – Ротмистр Габаев, – поправила она, оглядываясь по сторонам, точно нашкодивший ребёнок. – Где Соболевы? Где поручик Лесов? Я уже несколько часов не могу никого из них найти. Последний раз видел аккурат перед самым отъездом из крепости.

– И не найдёшь. Все трое остались в Смоленске.

Клэр застыла. На лице её страх смешался с непониманием. Глаза широко раскрылись, а по позвоночнику пробежал такой неприятный холод, что она вздрогнула. – Это было их личное решение. Сами вызвались.

– То есть как в Смоленске? Все же эскадроны гвардии отступили, разве нет?

– Нет, не все. Лесов возглавит отряд, который будет прикрывать двадцать четвёртую дивизию Лихачёва. Его солдат сегодня знатно потрепали. Они не утратили мужества, но… Короче говоря, Соболевы, как узнали про его затею, тоже решили остаться. Признаюсь, – Габаев понизил голос и запрокинул голову, уводя от Клэр стыдливый взгляд, – я и сам бы… Но мой долг и святая обязанность сделать всё, чтобы сохранить силы для дальнейшего боя.

– Конечно, – с пониманием согласилась она. – Почему не сказали мне? Тогда и я бы…

– Именно поэтому и не сказали. Я слышал, что тебя сегодня сильно контузило?

Клэр упрямо замотала головой.

– Не сильно, – выдавила она сквозь зубы и обиженно поджала губу.

– Не серчай. Даст бог, ещё повоюем. Но я искал тебя не за этим. Мне было поручено предать тебе это.

Габаев вытянул вперёд руку, в которой лежала небольшая книга в тёмном кожаном переплёте. Клэр не сразу поняла, что это. Мешали ночь и вспыхивающие одна за другой мысли. Она прищурилась, пригляделась внимательно и, лишь приняв это из рук товарища, наконец увидела, что книга на самом деле дневник. Его дневник. Дневник Никиты.

– Это же?.. – Сергей утвердительно склонил голову. – Я не понимаю. Зачем?

– Лесов ничего толком не объяснил. Сказал лишь, чтобы я передал его тебе, а дальше можешь делать с ним всё, что заблагорассудится.

– Мне прочесть его? – недоверчиво спросила она и заметила, как отчего-то её руки вместе с дневником задрожали.

– Решать тебе, – пожал плечами Габаев. – Не буду мешать. Если захочешь найти меня, я расположился с офицерами вон за теми палатками, – сказал ротмистр и длинным пальцем указал нужное направление.

Клэр нашла себе место у костра. Никому задумчивый и усталый юнкер знаком не был, оттого и особый интерес не вызывал. Кроме неё перед огнём грелись двое казаков, гусар лейб-гвардии и улан. Все четверо без особой оживлённости разговаривали между собой, делились пережитым и тревогами о потерянном Смоленске.

Клэр молчала, переводила потупленный взгляд с танцующего пламени на дневник, с дневника на трещащие белые поленья у самых ног. Снова и снова. И никак не решалась заглянуть внутрь. Она всё думала зачем? Зачем другу впускать её в свою голову, в свои мысли, в душу. Зачем? Что она найдёт там такого, чего он не мог бы сказать ей лично?

И среди долгих, томительных и изнуряющих душу размышлений неожиданно пришло чудовищное, горькое и невообразимое осознание того, что Никита вовсе не переживает о том, что за какие-то свои мысли и слова в будущем придётся краснеть перед ней. Потому что будущего у него нет. Что, если он и не собирается возвращаться? Что, если это его последние слова к ней?..

Клэр вдруг задрожала. Сердце застучало так быстро, с такой дикой силой, что стало больно дышать. Внутри всё опустело, сломалось, рухнуло. Лицо сделалось белым, как саван, а если бы она в ту минуту стояла на ногах, то наверняка бы упала как подкошенная. К тому моменту у костра она осталась одна. Мужчины, утомлённые длительным походом, отправились на покой.

Ещё час назад Клэр тоже хотела забыться. Она хотела найти своих друзей и, удостоверившись в том, что с ними всё в порядке, отправилась бы спать, чтобы с новыми силами продолжать отступление. Но не теперь. Сейчас она ни о чём больше не могла думать, кроме как о дневнике, который тяжело лежал у неё на руках.

«1812. Наступил наконец. Ох, с каким нетерпением мы все ждали момента, когда разрешится судьба империй. Уже не секрет, что война будет, и будет скоро. Сергей предположил, что Наполеон вступит в границы наши не раньше, чем наступит тёплая погода, а значит, не раньше конца весны. Ну подождём! До этого ждали достаточно.

Маюсь от скуки… Стихи писать забросил.

Лень.

Ничего меня не радует, даже бабушкины сто рублей, что она отправила с денщиком, не вызвали положенных восторгов. Есть в присутствии Равнина хоть одна польза. Не думал, что так скоро соскучусь по соперничеству с ним. Ненавижу…»

«Сегодня наконец вернулся пропавший на несколько недель Степан Аркадьевич, добрый наш вахмистр. Страсть, как рад его приезду. Он один из немногих, кто не требует от меня этой показной нравственности, что в благородном обществе стали выдавать за высшую степень добропорядочности. В юности я не всегда понимал, что чистая и добродушная улыбка может скрывать такую ненависть, такую неприязнь, что не к каждому врагу испытываешь подобную.

Лицемеры… Ну ничего, напишу про парочку таких злые и унизительные эпиграммы. Всегда испытывал невероятное удовольствие, наблюдая, как представители самых правильных и влиятельных фамилий покидают залу с пунцовыми мордами, стоит им лишь мельком узнать себя в моих колких строках. Ох, самолюбие! Ох, гордость!