– Видишь, видишь Константина? – Исай всё никак не замолкал, и спокойствие не внушала ему даже радостная, облегчённая улыбка на лице рядом сидящей Клэр.

– Все живы, – подтвердила Клэр, но вдруг светлая улыбка стала медленно меркнуть.

– Что? Что там? – Юноша уже был готов взлезть на седло ногами. Он подпрыгивал на месте, точно сидел на иглах. Ему всё не терпелось обнять брата.

– Кто-то ранен.

Послышалась фраза, которая заставила Клэр и Исая стать серьёзнее и напрячься: «Штабс-ротмистру сделалось дурно». Начались громкие перешёптывания. Каждый интересовался здоровьем графа Корницкого, и каждый строил свои догадки до тех пор, пока обсуждаемая персона сама не соединилась с полком. Гриша лежал грудью на шее своей лошади и, кажется, был без сознания. В толпе и неразберихе Клэр с трудом, но всё же отыскала Лесова. Радость того, что они вернулись живыми, омрачила новость о состоянии их друга.

– Что произошло? Его ранили?

– Сам не знаю, что с ним. Уже послали за врачом, – отвечал Никита сбивчиво, оглядываясь на кого-то.

– Да объясни же толком! Что случилось? – потребовала девушка и схватила друга за плечи в порыве чувств, точно собираясь хорошенько его встряхнуть.

– В том-то и дело, что ничего! – рявкнул он от бессилия, но тут же осознав грубость, с которой он это сказал, принёс свои извинения. – На нём нет ран. В него не стреляли. Он скакал рядом со мной, как вдруг в один миг рухнул со своего коня. Я велел продолжать преследование, а сам вернулся за ним. Когда нашёл Гришу, он был белым, как только что выстиранная простыня. Я потрогал его лоб и почувствовал, как он горит изнутри.

– Может, обычная лихорадка? Только когда бы он успел простудиться…

– У меня дурное предчувствие, – признание сорвалось с губ Никиты и прозвучало, точно приговор.

Ближе к вечеру Корницкий всё же пришёл в себя. В небольшую, наспех раскинутую палатку к нему пустили лишь доктора, Габаева, как ротмистра его эскадрона, и двух рядовых, которые часто носили воду и были приставлены к врачу в качестве помощников. Клэр, Лесов и Соболевы смиренно ожидали неподалёку. Ничего, кроме частых глухих всхлипываний, доносящихся из уст Корницкого, они не слышали. Неизвестность и долгое отсутствие Габаева предвещали дурное, о чём и думать-то не хотелось, но именно это то и дело занимало их во время молчания.

– Пошли прочь! Негодяй! Я под твой операторский нож не лягу!

Друзья разом подняли головы и обратили взоры на палатку, из которой раздался этот пронзительный крик. Наружу вышел Габаев. Вся его холодность и самообладание сошли на нет. Он шёл, закрыв глаза, пытаясь не уронить достоинства и сдержать чувства, которые многие сочли бы за малодушие. Он шёл, а от него на дальнее расстояние незримой паутиной расползались гнев и недовольство. Могло показаться, что если бы на его пути сейчас возникла стена или дерево, то он определённо бы их снёс.

Увидев идущего в их сторону Сергея, все четверо встали и накинулись на него с расспросами. Он молчал. Смотрел на товарищей стальным, испытывающим взглядом, давая понять, что сам желает как можно скорее обо всём поведать, но сделает это лишь в полной тишине. Друзья умолкли, а когда Габаев наконец заговорил, то со страхом в его всегда твёрдом голосе они расслышали бессилие.

– Помните, как Гриша говорил, что его ранило в ногу? – Они синхронно кивнули, словно их разом кто-то дёрнул за верёвочки. – Он промыл рану речной водой и решил, что этого будет достаточно для того, чтобы она затянулась. К врачу он не обращался и ногу не показывал, да и, по заверению последнего, там действительно была небольшая царапина, которая при должном уходе быстро бы затянулась.

– Но? – Лесов, превозмогая себя, озвучил общий вопрос.

– Заражение уже ничем не остановить, кроме как…

– Нужно?.. – Клэр была не в силах произнести это. Из уст кого-либо это всё равно звучало как приговор.

– Нужно ампутировать ногу, и как можно скорее.

Друзья оцепенели, опустили глаза и в ужасе затаили дыхание, словно это каждый из них должен был лишиться ноги, точно вердикт Габаева был адресован не Корницкому, а им самим. Сердца бешено застучали, во рту пересохло, а тела обдало вдруг таким холодом, что вся кожа покрылась мурашками.

– В чём сложность?

– Сложность в том, что он не даёт врачу этого сделать.

– Разве у него есть выбор? – спросил Исай с серьёзным видом.

– Он может отказаться и умереть.

– Да что его спрашивать! – с возмущением протестовал юноша.

– Ты его держать будешь, когда он начнёт вырываться?!

– Держать его придётся в любом случае, – подхватил Константин, пытаясь оправдать беспокойство брата, которое он весьма неделикатно выдал.

– Может, поговорим с ним? – предложила Клэр.

– Я говорил… Он и слушать ничего не желает. Без ноги он всё равно что погиб. – Клэр решительно направилась к палатке, обойдя Габаева. – Он не станет тебя слушать! – крикнул он ей вслед.

– На кону его жизнь! – Клэр не знала Корницкого так, как знали его остальные, а потому о тщетности своего упорства даже не думала. Она шла к другу с полной уверенностью в том, что он к ней прислушается.

В палатке оказались лишь доктор со своими помощниками и сам больной. Корницкий лежал на деревянном столе с закрытыми от усталости глазами и о появлении юнкера узнал, лишь когда тот стал уговаривать доктора оставить их наедине. Коренастый, коротко стриженный мужчина в круглых мутных очках на крючковатом носу неохотно согласился покинуть место работы. Он забил трубку и покинул палатку под предлогом минутного отдыха.

– Вот чёрт… знали кого послать, – сквозь всхлипы и стоны сказал Корницкий, как только Клэр добилась желаемого. – Только ничего у вас не выйдет! – с напором продолжал штабс-ротмистр, срываясь на кашель, вероятно вызванный обезвоживанием.

Клэр нашла на земле, среди прочих вещей, флягу, открыла и, удостоверившись, что в ней вода, протянула другу, даже не задумываясь над тем, кому она принадлежала.

Лицо Гриши лишилось красок. Оно было осунувшимся, болезненно-бледным, и даже губы терялись на его фоне. Лоб покрыли капельки пота, которые сливались в несколько небольших блестящих дорожек и скатывались вниз по вискам. Светлые кудри на голове утратили свой былой блеск, были спутанными и грязными.

– Не надо… – с мольбой попросил он, от боли едва приоткрывая губы.

– Ты о чём? – с искренним непониманием сказала Клэр и подошла к его изголовью.

– Не надо меня жалеть! От жалости до презрения один шаг. Я граф Корницкий и требую к себе уважения! – Клэр горько улыбнулась, но эта улыбка чуть не выпустила наружу слёзы, вызванные той самой жалостью, о которой друг запретил даже думать.

– Граф Корницкий, скажите на милость, почему вы не даёте врачу вам помочь?

Корницкий на миг забыл о своих страданиях и взглядом, полным негодования, уставился на Клэр.

– Ты бы в здравом уме отказался от собственной ноги?!

– На кону твоя жизнь, как ты этого не понимаешь!

– И зачем мне нужна такая жизнь? Нет, нет, не отрицай! Это не жизнь… это существование. Ни на что, кроме службы, я не годен. Ни к чему не питаю интереса. Женой я, как покойный Филя, обзавестись не успел. А таким… – он провёл тяжёлым взглядом по своей прикрытой ноге, – жалким калекой, кому я стану нужен?

– Говоришь, мне не жалеть тебя, а сам? Где твоя воля? Скольких таких с начала войны – и ничего, а их доля гораздо незавидней твоей! У них нет того положения и состояния, какие есть у тебя и какие позволят прожить долгую, прекрасную жизнь. Да и вдобавок даже без ноги ты останешься тем же графом Корницким, с кучей достоинств, очаровательным обольстителем женских сердец. Уверена, что найдётся такая, которая полюбит тебя всецело.

Гриша широко улыбнулся, стараясь не то что не стонать, но и даже не морщиться. Клэр взяла его руку, тёплую, влажную, дрожащую и поднесла к лицу.