– Ты помнишь, как я несла тебя с той дуэли?

– Такого позора мне не забыть никогда, – отшутился он и закатил глаза, – если бы мне кто-нибудь однажды сказал, что дама будет волочить меня же, раненого, на себе, то я бы прострелил лгуну его брехливую голову!

У Клэр получилось рассмеяться, но почти сразу она прижала его руку к своим дёргающимся губам, чтобы этот рваный смех прервать. Она хорошо помнила, как хотела тогда спасти его любой ценой, как молилась за то, чтобы он не умер у неё на руках.

– Тогда ты тоже говорил мне оставить тебя. Хоть ты и самый несносный, разнузданный и вздорный человек, которого я когда-либо знала…

– А ещё минуту назад я подавал надежды и был достоин светлого будущего, – перебил он её и от напряжения снова раскашлялся.

– Несмотря на это, ты вместе с тем один из благороднейших, честнейших и храбрых людей. Мир не может лишиться тебя так скоро. Мы все не можем лишиться тебя…

– Боюсь, что я не такой уж и благородный, каким ты меня считаешь. – Гриша с небольшим усилием высвободил свою руку из её и увёл глаза в сторону, точно вспоминая что-то.

Через несколько минут после того, как события, о которых он хотел поведать, окончательно поднялись с глубины сознания, и после того, как прошёл очередной приступ кашля, Гриша наконец смог рассказать Клэр историю, которая приключилась с ним ещё в далёкой юности. Ему тогда было не больше четырнадцати лет. Поведение его было взбалмошным и вызывающим. Юному графу Корницкому не составляло особого труда оклеветать крепостную девку, которая отказывалась отвечать на его ухаживания, донести управляющему на хулиганства дворовых детей или же очернить своих учителей в глазах родителей. Совесть его была всегда спокойна, и какими-либо угрызениями он не мучился. Однажды отец взял его с собой на охоту. Юного барина радовали не столько трофеи, сколько возможность самому подстрелить несчастное животное. В тот день они затеяли охоту на лис. В пределах их имения этих хищников развелось слишком много, а так они решали две задачи разом, и славно охотились, и держали животных подальше от барских курятников, на которые неоднократно совершались набеги. Гриша знал, где расставлены капканы, но нашёлся один крестьянский мальчишка, который этого то ли не знал, то ли забыл из-за рассеянности. Единственный сын в семействе, он напросился с отцом на охоту, чтобы помочь. Корницкий заскучал, потому что охота в тот день не принесла никаких плодов.

– Как сейчас помню, – начал он, пытаясь сохранить спокойствие, – сижу я в седле, зеваю и гляжу на то, как этот мальчишка носится от одного дерева к другому, от куста и обратно. Наконец он подошёл к поваленному дереву, у которого лежал раскрытый капкан. Сначала я решил, что он про него помнит и вот-вот либо проверит, закрыт он или нет, либо повернёт назад. Но он всё шёл и шёл прямо на него. Я промолчал. Не крикнул ему, что там, за сухими ветками, стальная ловушка. Я смотрел и ждал, когда же он в неё угодит. Ох… как он кричал. Слышно было за версту, не меньше. Отец с остальными кинулись на его вой, думали, что это я пострадал. Пока его ногу вытаскивали из сомкнутых клешней, я продолжал с любопытством смотреть. Чуть позже, когда узнал, что он навсегда остался калекой, мимолётное сочувствие всё же во мне отозвалось. Но никогда я не почитал себя виноватым в случившемся, ведь мы не должны быть в ответе за глупость других людей. – Корницкий замолчал, поднял глаза на Клэр, чтобы увидеть на её лице свидетельство презрения, но обнаружил лишь сожаление. – По-твоему, я всё ещё добрый и благородный?

– Кто из нас не делал ошибок? Что ни говори, но сейчас я вижу, что тебе жаль.

– Мне и правда жаль. И, возможно, потому, что я вот-вот рискую стать таким же калекой, как тот мальчишка. Ведь верно говорят: не поймём, пока не испытаем на себе.

– Тебя не будут спрашивать. Но будет лучше, если ты примешь это решение сам. – Клэр взялась рукой за край простыни, которой были прикрыты ноги, и осторожно приподняла её, чтобы посмотреть на серьёзность раны. Только самообладание помогло ей удержать вздох ужаса при виде загноившейся, чуть ниже бедра, раны, кожа вокруг которой уже стала чёрной.

– Я всегда жил наслаждаясь. Испивал из рога изобилия до его чёртова дна. И всегда считал людей несчастными только потому, что они пребывают в заблуждении будто бы жизнь их вечна. В итоге такие люди, представ перед Богом, не имеют в своих карманах ничего, кроме сожаления и горечи. Я же всегда знал, что умру молодым, потому-то и радовался каждому дню. Сейчас я не боюсь смерти, мой милый друг! Боюсь лишь, что, кроме счастья, которое мне довелось познать, я не имею ничего. Вот умру я – и ничего после меня не останется, словно и не жил я вовсе. Даже после Лесова, вечно хмурого и несчастного, останется хоть какая-нибудь память в его этих стихах. А если очень повезёт, то стихи эти переживут ещё десятки поколений, переходя из уст в уста. Так выглядит бессмертие… А что я?.. Ради чего всё?

Клэр не нашла что ответить. Нельзя спасти того, кто сам этого не хочет. Они оба замолчали. Смех и улыбка долгие годы были крепостью Корницкого, его оружием против целого мира и самого себя. Но теперь не было больше сил притворяться. Даже уголки губ больше не приподнимались от светлых воспоминаний. Невозможно было смотреть.

В палатку заглянул Габаев. Клэр подняла голову и, взглянув на него с сожалением, уже была готова отрицательно помотать головой, как вдруг Корницкий произнёс:

– Ведите этого доктора.

Девушка не сразу поверила в то, что он сказал. В порыве чувств она чуть ли не бросилась к нему на шею от радости.

– Боже! Гриша!

– Осторожнее, юнкер! Я всё ещё неважно себя чувствую.

– Ты принял верное решение, мой друг, – с облегчением сказал Габаев и немедленно послал за врачом.

Надежда была.

С мужчиной в очках в палатку вошли также его помощники, Лесов и старший Соболев, и пока первый начинал свои приготовления, остальные встали вокруг лежащего. Корницкому дали водки и положили в рот деревянную трубочку, которую он в страхе тотчас сжал зубами. Врач достал из хирургического чемоданчика кусок ткани и металлический прибор, который состоял из двух пластин и винта. Пока Гриша часто дышал, пытаясь совладать с нарастающим ужасом, Клэр и остальные не отводили глаз от того, каким образом доктор обмотал их другу почерневшую ногу и как установил жуткий прибор поверх намотанной ткани. Стоило основательно закрепить устройство выше раны, как Корницкий не сдержался и заныл от пронизывающей боли. От неожиданного звука Клэр вздрогнула и привлекла к себе внимание.

– Увыдыте его, – всхлипывая, сквозь неутихающую боль промычал Гриша.

– Я остаюсь здесь, – решительно возразила она.

– Прижмите его крепко и ни в коем случае не отпускайте, – попросил доктор, когда положил рядом с собой два ножа: длинный для первого надреза и один широкий, напоминающий маленькую пилу с мелкими острыми зубцами.

– Я сказал, уведите его! Живо! – рявкнул во весь голос Гриша, выплюнув мешающий ему говорить кляп.

Ближе всех оказался Соболев. Он отпустил здоровую ногу товарища и, взяв Клэр под руку, вывел за пределы палатки.

– Бога ради, пожалуйста, не мешай! И не слушай, – сказал он, преградив ей вход внутрь.

Если бы можно было описать словами агонию, в которой бился Корницкий всякий раз, когда его тела касался хирургический инструмент, то даже они бы в полной мере не передали все те муки, что звучали в каждом его пронзительном крике. Он ругался. Молился. Звал мать и просил прекратить его страдания одним милосердным выстрелом. Его истошный вой раздавался даже тогда, когда Клэр казалось, что кричать дольше уже ни у кого не осталось бы сил. Друзья пытались утешить его, но звуки их голосов меркли на фоне голоса Гриши.

– Господь милостивый, не иначе свинью там режут, – с чудовищной, возмутительной и пренебрежительной грубостью, сказал своему спутнику проходящий мимо палатки рядовой. Клэр это услышала и в мгновение ока вспыхнула от гнева.