Клэр скакала и всё оглядывалась назад. Кольцо, окружившее их, прорвано, и теперь уже они были обращены в бегство. Теперь за ними велась погоня. Лошади едва волочили ноги. Клэр вдруг подумала, что этот бой станет для неё последним, и вслед за этой мыслью вспомнила про икону, что дал ей дорогой Степан Аркадьевич. Могла ли она не верить в её чудесные свойства, если самой ей удалось уйти от погони одним только чудом?

Впереди показались красные мундиры. Они скакали им навстречу, чтобы с новыми силами продолжить бой.

Прошло больше четырёх часов, а сражение всё не прекращалось и не прекращалось. «Стоять и умирать» – такой был дан приказ. Уже ушла на второй план русская кавалерия, и в бой вступила пехота. Солдаты выстроились в каре по обеим сторонам дороги и храбро отражали натиск вражеских гусар. Клэр жалобно, с едкой ухмылкой вздохнула, когда узнала, что этими гусарами командовал маршал Мюрат. В памяти всплыли яркие образы его и его супруги, карточная игра в тёмном роскошном зале Тюильри, поспешный побег Клэр после того, как Франсуа попытался её убить. Всё это было таким далёким, словно из другой жизни.

От дыма и грохота чудовищно раскалывалась голова. Невыносимо хотелось пить. Сердце колотилось внутри с такой силой, что болели рёбра. По лицу стекал пот, смешивался с грязью, порохом и кровью. Клэр смочила ладонь водой и несколько раз умыла его. Руки дрожали, точно у пьяницы, а тело настолько вспотело, что и рубашка, и доломан сделались насквозь мокрыми. До вечера девушка больше не стремилась отправиться в бой. Перед глазами всё ещё стояла стена из французской конницы. Впервые она поверила, что вот-вот погибнет.

Совсем рядом от них генерал-лейтенант Остерман-Толстой с оставшимися людьми был так же атакован Неаполитанским королём. Девять тысяч голов кавалерии и многочисленная артиллерия вынудили русского командующего вступить в бой. Ближе к вечеру Клэр вместе со всем эскадроном отправили к нему на подмогу.

Она пересела на Гликерию, и это маленькое счастливое событие сделало её немного бодрее. С новыми силами они вновь вступили в бой. На этот раз подле неё был Степан Аркадьевич. Он всё кричал ей что-то в порыве отцовской заботы. Предостерегал, когда видел, как на неё несётся шальной улан или вражеская сабля едва её касалась. Они сражались храбро. Плечом к плечу и в какой-то момент заметили, как неприятель снова предпринял попытки отвода своей конницы.

– Неужели отступают? – с надеждой, на одном выдохе произнёс Степан Аркадьевич, глядя вдаль.

Клэр оглянулась на холм позади себя и с облегчённой, победоносной улыбкой наблюдала раскинувшуюся картину. Когда неприятель отошёл достаточно далеко, вслед ему был послан небольшой отряд. Горсточка красных мундиров неслась через всё поле, пытаясь зайти в тыл врага. Какое величие. Какое мужество. Какой апофеоз русского героизма!

– Кто скачет впереди? Кто командует? – спросила Клэр, даже не надеясь, что в этой неразберихе ей кто-нибудь ответит.

– Отсюда разглядеть трудно, – сказал Степан Аркадьевич, прищурившись и отодвинув со лба козырёк кивера. – Однако этот высокий орёл очень напоминает мне нашего Фёдора!

– Филю? Бросьте! Что бы ему там делать? – возразила Клэр, а сама также стала признавать в удалом командире друга.

Вмиг её переполнила гордость. Никогда прежде она не видела его таким отважным, таким решительным. Юнкер и стоящий подле него вахмистр не могли отвести глаз.

В небе раздался хлопок пушечного выстрела. Невозможно было увидеть ту самую пушку, что только что освободилась от тяжести ядра. Кто стрелял? Откуда? Мгновенно этот хлопок отразился в груди у самого сердца.

Дыхание замерло. Клэр всё смотрела всадников.

Глаза поймали чёрную точку в сером от дыма небе. Эта точка приближалась по мере того, как преследовали врага красные мундиры. А затем взрыв. Один, второй, третий. Клэр уже не считала. Она не слышала, как выстрелили другие пушки вслед за первой, но отчётливо видела, как ядра обрушивались на несчастных губительным каскадом.

Отряд, который возглавлял Фёдор, скрылся за холмом.

Так Клэр продолжала внушать себе, даже когда пыль и куски земли от упавших ядер полностью опустились, а перед ней предстала огромных размеров глубокая воронка.

Глаза померкли, заплакали без слёз, а улыбка… Улыбка никак не сходила с её лица, даже когда всё произошло. Даже когда Степан Аркадьевич стал уже силой тянуть лошадь Клэр прочь.

– Это не он… – повторяла она точно в бреду. – Это не он вёл их!

– Идём, дурак! Все тут останемся! – повторял вахмистр.

Они уносили ноги, пользуясь воцарившимся затишьем. Степан Аркадьевич что-то кричал ей, надрывая горло, но она понимала его через слово и никак не могла собрать волю в кулак.

Впереди показались Лесов, Корницкий и Соболевы с людьми. За пеленой перед глазами Клэр ничего не видела. Только лишь по возгласу Степана Аркадьевича она поняла, что бой на время прекращён. Белые ноги и брюхо Гликерии были испачканы грязью и липкой кровью. Животное всячески старалось обходить и перепрыгивать наваленные друг на друга тела павших солдат, но время от времени всё же наступала своими уставшими тонкими ногами на что-то мягкое и хрупкое. Клэр старалась не думать, не прислушиваться к этому терзавшему душу и сводящему с ума звуку.

– Целы? – На Лесове не было лица. Его тревожный взгляд внимательно изучал Клэр. Гусар боялся обнаружить на ней хоть крохотную ранку.

– Целы, поручик! Вы бы велели этому юнкеру уходить в тыл. Кажется, он не в себе.

– Что это значит?

– Позвольте спросить, кто послал Фелицина догонять тех французишек? – Степан Аркадьевич перевёл дух, а затем указал остриём сабли в сторону холма, на котором последний раз он видел Фёдора.

– К чему этот вопрос? Прошу вас говорить яснее!

Вахмистр тяжёлым взглядом из-под нависших век посмотрел прямо в глаза Никите, и тот вмиг всё понял без объяснений. Этот взгляд был громче любого траурного рыдания и выражал больше, чем сотни сказанных слов.

– Надобно сказ… – Старый гусар пытался больше приободрить себя, чем других. – Надобно сказать нашим соколикам, что каждый из них сражался сегодня храбро! Что благодаря их самоотверженности сейчас наши враги отступают! Что каждый из них не посрамил чести великой…

Он ещё не успел закончить, когда совсем рядом прогремел выстрел. Клэр стояла спиной к своему учителю и лишь по оцепеневшим от ужаса лицам друзей догадалась, что произошло. Она вмиг обернулась и перестала дышать. Глаза Степана Аркадьевича всё ещё были открыты, а на губах застыло что-то напоминающее улыбку. По замершему лицу текла кровь, а в кивере, почти в центре, где прежде красовался золотой двуглавый орёл, дымилась дыра. Ещё некоторое время его тело держалось в седле. Затем глухо упало под собственным весом и осталось лежать лицом вниз.

Клэр оттаскивали трое и всё никак не могли этого сделать. Обезумевшая, она кричала что-то так громко и долго, что почти сразу голос стал хриплым и вскоре вовсе исчез. Дикие лесные звери не выли с такой яростью, с такой ненавистью и горем. Девушка брыкалась, тянулась к разорванному ею же трупу французского офицера и никак не разжимала руку с саблей.

Она не помнила ни как схватилась дрожащей рукой за эфес, ни как отыскала взглядом лежащего на земле полуживого улана, всё ещё не опустившего пистолета, из которого он и совершил смертельный выстрел. Не помнила, как спрыгнула с Гликерии и преодолела расстояние, отделявшее её от убийцы Степана Аркадьевича. Не помнила, как вскочила на него, лежащего, и, обхватив голыми руками тёплую сталь, вонзила саблю в ненавистную грудь. Один раз, второй, третий, четвёртый. Клэр кричала так громко, так горестно и отчаянно, что звук собственного голоса заглушал всё вокруг. Офицер был давно уже мёртв, но она не прекращала чудовищную казнь. Продолжала снова и снова и уже не могла остановиться.

– Хватит! Он мёртв, он мёртв! – говорили ей все наперебой, но девушка всё никак не позволяла оторвать себя от подлеца.