Правда была в том, что молодая влюбчивая особа, не заботясь ни о своей жизни, ни о жизнях друзей, которым наверняка пришлось бы её спасать, бросила вызов судьбе и хорошо обученным воинам лишь ради призрачной возможности на короткий миг увидеть человека из прошлого. Человека, которого, как она думала, любит, но который навряд ли всё ещё любит её.

– Выпей, – прозвучал мягкий голос Лесова слева от девушки.

Клэр посмотрела на друга затуманенным, слегка потерянным взглядом и заметила в его руке стакан.

– Что это?

– Водка. Не переживай, тут немного. Сейчас тебе это нужно.

– Напиваться, чтобы забыться? – попыталась отшутиться Клэр, вот только шутка из её уст прозвучала слишком горько.

– Тех, кто напивается в военное время, ждёт трибунал. – Клэр неуверенно приняла стакан с напитком и обернулась на ворчливый голос своего названого дяди. Степан Аркадьевич с возмущением глядел на неё сверху вниз, скрестив руки на груди, точно сам удерживал себя от драки.

– Присядешь? – спросила Клэр, придвинувшись ближе к Никите и освободив место для вахмистра.

– Мне донесли, что ты нынче в бой ходил.

– Ходил, – не тая, ответила девушка уставшим голосом.

– Сам вызвался?

– Сам. – В глазах Степана Аркадьевича читался один-единственный вопрос: «ЗАЧЕМ?!» – но, даже видя его, отвечать Клэр не стала.

– Ц!.. Вот ведь молодёжь неугомонная пошла. Всё им не живётся спокойно. Надо было тебя ни на секунду из виду не выпускать. Голова ж моя бедовая… – Было и без того тошно, а от отцовских нотаций и нравоучений опытного гусара и вовсе хотелось закатить глаза. И всё же Клэр сдержалась.

– Полно тебе, Степан. Рано или поздно это должно было случиться. Ты ведь и сам знаешь, – заступился старший Соболев и обласкал чутким братским взглядом Исая, за которого переживал не меньше, чем Степан Аркадьевич переживал за Клэр.

– Твой племянник вёл себя достойно и храбро, – подхватил его Никита. – Ты можешь гордиться им. – После этих слов каждый заметил, как лицо Степана Аркадьевича подобрело, а взгляд смягчился.

– Скольких убил? – спросил он бесстрастно и будто стал вслушиваться в то, с какими чувствами Клэр на это ответит.

– Одного, – так же бесстрастно отвечала девушка, глядя ему прямо в глаза.

– Офицера, – добавил Лесов. Клэр оглянулась на него с непониманием. Откуда, откуда он это знал? Этому было лишь одно объяснение, Никита следил за ней весь бой, не выпускал из виду ни на секунду.

Клэр с удивлением перевела взгляд на него. Губы её чуть приоткрылись, желая что-то произнести – не то слова благодарности, не то замечание. Но порыв этот быстро прошёл, рассеялся, точно утренний туман после восхождения солнца. Не сам собой, но оттого, что к их столу вернулся наконец Сергей, и не один! Чуть ли не под руку он вёл за собой светловолосого гонца, того самого гродненца, который привёз в их полк депешу от Кульнева.

– Господа! Вы только взгляните, кого к нам занесло! – преисполненный радостью и счастьем, вспыхнул ротмистр Габаев. Следует сказать, что никто, наверное, в эту минуту не глядел на высокого и скромного юношу, поскольку не могли отвести взор от ясного лица своего друга. – Это же брат нашего Миланова, того самого, который у нас в эскадроне числился до этой весны. Это в их поместье Мишель частенько брал нас с собой! Помните? Помните графиню Марию Павловну?

Клэр обомлела. На голове не было ни кивера, ни фуражки, чтобы хоть как-то ухитриться и скрыть белое от страха девичье лицо от давнего знакомого.

– Весьма рад встрече с вами, господа!

– Пётр Николаевич! Любезный! Это и впрямь вы?!

– Выходит, что я, – произнёс он с особой скромностью и будто бы ещё сильнее вжал голову в плечи от смущения.

– Голубчик! Какими судьбами? Почему не пошли служить в наш полк? Верно, что ваш брат замолвил бы за вас словечко перед начальством.

– Долго рассказывать, право. Но, каюсь, намеренно не пошёл в лейб-гвардию как раз по той причине, что здесь служит мой старший брат.

Клэр наконец подняла глаза, пытаясь разглядеть того поэта, того пылкого юношу, который некогда клялся ей в любви. Которому она подарила прозрачную, точно вуаль, надежду, а затем жестоко отняла её.

Пётр изменился. Несмотря на его застенчивость, выглядел он повзрослевшим, мужественным. Клэр могла поклясться, что, не услышав его фамилию, точно бы не узнала в нём того Петра Миланова, с которым в давности имела честь быть знакомой. Теперь он не казался вспыльчивым и рьяным мальчишкой, что хранит в себе обиды от разбитого сердца. Он гусар, унтер-офицер, как и Клэр. Его волнистые пшеничные волосы больше не достают до плеч. Зелёные глаза не блестят той же простотой, ребяческой наивностью и доверчивостью. Над красивыми гладкими губами теперь растут усы. Короткие, но всё же они делали из него самого настоящего гусара.

От юного графа исходило какое-то умиротворение, какое-то спокойствие, которое обычно присуще людям постарше ввиду их богатого жизненного опыта. Клэр смотрела в знакомое лицо до тех пор, пока он сам не взглянул на неё, прожигаемый любопытным взглядом.

Их глаза встретились, и они замерли в изумлении. Взгляд графа Миланова тут же посветлел. Ему трудно было поверить в увиденное, но разве мог он, даже спустя столько времени, не узнать ту, которой однажды отдал часть своей неопытной души? Разве мог он не узнать это ангельское лицо, пусть даже теперь на нём была печать тоски и потерянности? Разве мог он не узнать этих огненно-рыжих кудрей, пусть даже теперь они были коротко подстрижены, грязны и неаккуратно взъерошены после боя? В конце концов, разве мог не узнать эти озёрно-голубые глаза, пусть даже теперь в них не плясали белые солнечные зайчики? Даже если бы хотел – не забыл бы.

– Здравствуйте, Пётр Николаевич, – с тем трепетом, который обычно бывает при первой встрече после долгой разлуки, сказала Клэр.

Юноша тяжело и громко сглотнул. Лицо его стало белым. Глаза часто заморгали, точно хотели разувериться в увиденном.

– Вы мне чудитесь? – взволнованно спросил он вполголоса и медленно сделал шаг навстречу, присматриваясь.

– Можете быть уверены, что нет.

– Я не понимаю… Что тут происходит, господа? – обратился он к присутствующим и сделал это ещё тише прежнего. – Объясните же!

Все таинственно переглядывались и молчали, точно языки проглотили.

– Лучше это сделаю я, – настояла Клэр и пригласила его продолжить разговор наедине.

– Прошу вас, Пётр… не молчите, – проговорила она с мольбой и уже без стыда смотрела на него в надежде на то, что он поймёт её. Что не осудит.

– Я в замешательстве и не знаю, что сказать вам. Я был уверен в том, что наши пути никогда больше не пересекутся. Что больше никогда в этой жизни не увижу вас. А если и увижу, то… то уж точно не так. – Казалось, будто его сковали собственные мысли. Он впивался ногтями в шнуры кушака на поясе, расстёгивал верхние пуговицы на тёмно-синем доломане, как если бы ему было тяжело дышать.

Они расположились подальше от палаточного лагеря, но не слишком далеко, чтобы потерять его из виду. Синий и красный мундиры застыли между обозами и солдатами, праздновавшими первую победу над французами. Старые знакомые сидели на земле и то и дело водили руками по зелёной, пощипанной лошадьми траве, точно по водной глади.

– Мундир вам к лицу. Признаться, я бы не узнала вас, если бы не услышала вашего имени. Вы очень изменились.

– Как и вы. Однако… – Юноша наконец повернул растерянное лицо к девушке, которую прежде знал, и с робостью в голосе произнёс: – Однако если изменения во мне вполне себе ожидаемы, то ваши… Зачем же вы здесь? Что тут делаете? Что с вами сталось?

– После последней нашей встречи вся моя жизнь пошла кувырком. Потребовался бы не один день, чтобы рассказать о том, где я была и что делала.

– Память вернулась к вам? Вы нашли своих близких, свою семью?

Клэр задумчиво посмотрела вперёд, на золото, что разливалось по розовому закатному небу. Где-то рядом с ними пролетел громкий чернобрюхий шмель. Юноша хотел отмахнуться от него, но так и не увидел жужжащего тельца перед собой.