– Ты не дал бы мне столько, – всхлипывая продолжал каяться юноша, не вызывая своим видом ничего, кроме жалости. Было тяжело, практически невыносимо оставаться в стороне и глядеть на то, как ссорятся два самых близких человека.

– Кому и, главное, когда ты успел задолжать?

Исай не отвечал. Константин не сдержал рвущейся наружу злости и вынул саблю из ножен. Младший брат по инерции тоже вынул клинок, но не посмел замахнуться в ответ. Он выставил саблю вперёд, закрыл сияющей холодной сталью своё тело и покорно вручил себя на суд. Константин вскрикнул, с пылом, с ненавистью, и закалённый металл сцепился с другим клинком. В воздухе прозвучал шумный и звонкий всплеск. Все разом кинулись к Константину, схватили его со спины и насильно повалили на землю. Он осыпал брата всевозможными оскорблениями, брыкался и пытался оттолкнуть от себя друзей. Досада и злость непроходимой вязкой пеленой застили его взор. Габаев вырвал из его рук саблю, Клэр с остальными помогала сдерживать товарища.

– Я проигрался… Я проигрался в карты! – выкрикнул Исай с болью, сглотнул постыдные слёзы и вдруг прекратил плакать. – Только вы уснули, я взял у тебя кольцо и успел к самому открытию этой лавки. Я её ещё вчера приметил. Хозяин предложил за него хорошую сумму, но я просил накинуть ещё, чтобы вернуть долг целиком. Он согласился. Когда вернулся, вы все крепко спали, и моего отсутствия не заметили.

Константина будто окатили ледяной водой. Он ясно расслышал сказанное, но всё же переспросил:

– В карты? – сдавленным голосом сказал он, а в ответ получил понурые частые кивки.

Попытки вырваться из крепкого кольца дружеских рук сошли на нет, гнев исчез из глаз, а взгляд прояснился. На покрасневшем лице мелькнуло что-то напоминающее милосердие. Вероятно, что сам Константин вспомнил горький опыт их отца, который так же однажды влез в карточные долги. Он попытался подняться, но множество рук упало на его грудь тяжелейшим якорем.

– Отпустите меня, – попросил он тихо и ровно.

Его голос внушал доверие. Товарищи переглянулись между собой и покорились просьбе друга. Исай тем временем уже почти перестал ронять на землю горькие слёзы. Юноша лишь шмыгал носом, точно ребёнок, и без конца протирал покрасневшее опухшее лицо рукавом мундира.

Константин сдержанно подошёл к брату, строго оглядел его с ног до головы, словно пытаясь найти в его облике что-то цепляющее сердце. Оба они замолчали на время. Кающийся мальчик и его грозный бесстрастный судья. Напряжение между ними незримым, но почти осязаемым облаком разрасталось и коснулось даже гвардейцев, теснившихся поодаль.

– Я виноват перед тобой, Костя, – вымолвил Исай, глядя на брата красными глазами.

– Константин, он, конечно, обманщик и жуткий плакса, но всё-таки твой брат. Этот перстень много значил для тебя и твоей семьи, но стоит ли он того, чтобы раз и навсегда отрекаться от родного человека? – выступил Сергей, пока другие не решались издать даже звука. Его красивый хриплый голос звучал убедительно, но по смягчившемуся лицу Константина уже и так было ясно, что брата он простил.

Молодой человек изменил свой взор с осуждающего на снисходительный и распахнул объятия брату. Они прижались друг к другу так сильно, точно это их последние в жизни прикосновения, точно ещё минута – и разлука протянется меж ними длинной извилистой русской дорогой. Оба вдруг заплакали: а после засмеялись от радости.

Клэр с облегчением вздохнула.

– Почему сразу мне не сказал? А, ладно, не отвечай. Думаю, что я знаю ответ.

– Я знаю, что ты велел никогда не играть. Какой это был позор для нашей семьи. Поэтому и не мог написать отцу. За свои ошибки он всегда спрашивал с нас строже.

– Да, нрав его крут. Ты молод, Исай… В твоём возрасте я был более несносен.

– Но ты никогда не воровал у старших и уж тем более не лгал брату. Ты даже не представляешь, какие душевные муки я вынес, предавая тебя. Когда я решился на это, моё сердце тут же раскололось от боли! Я никогда не прощу себя сам, но прошу, хотя бы ты меня прости. Прости меня…

– Я сам подбросил тебе это испытание, сам отправил к тем игрокам. Ты ведь им задолжал, господам из «Погулянки», верно? – задал вопрос Константин, хотя сам прекрасно знал, что другой возможности играть в карты, кроме как в трактире, у брата не было. Ему просто захотелось его успокоить, поговорить как старший брат с младшим, вдобавок он стыдился своего же гнева. Исай никогда в жизни не поднял бы на него руку, а он… старший и мудрый сделал это под действием обиды.

– Ты простил? – умоляюще прошептал Исай с надеждой в блестящих глазах. Щёки его горели, точно ярко-красный тюльпан, и он казался ещё младше своего возраста.

– Никакое кольцо, никакое богатство этого мира не стоит моей любви к тебе. Я не держу на тебя и тени обиды. Отныне всегда говори мне обо всём, что тебя волнует. Я не стану судить тебя, даю слово.

– Боже! Что за радость, господа! Что за радость! Какое блаженство видеть вас в мире. – Фёдор не совладал с эмоциями и подбежал к горячо любимым друзьям. Всё лицо его светилось от искреннего счастья.

– Филя, ну полно! Прибереги свою страсть для первой брачной ночи. – Корницкий колко и даже брезгливо отреагировал на его душевное волнение и попытку обнять Константина и Исая.

– Ты знаешь, что у тебя прирождённый талант опошлить даже самый светлый и радостный момент? – ответила ему Клэр с разочарованием и демонстративно отошла.

После случившегося товарищи гурьбой окружили братьев Соболевых и долго-долго поздравляли их с быстро заключённым миром. Видеть их разлад было не в радость никому, даже Грише, который гордо заявлял, якобы ему всё равно. Все направились на квартиру. У Фёдора было ещё много дел, которые не требовали отлагательств. В том злополучном магазине юноша всё-таки нашёл украшение, что пришлось ему и по сердцу, и по карману. Редкой красоты филигранная серебряная брошь в форме букета цветов. Тонкие стебли и ниспадающие лепестки были детально проработаны, а сердцевины цветов были инкрустированы бледно-розовым аквамарином. Фёдор долго не мог этой брошью налюбоваться и, нежно поглядывая, каждый раз словно представлял лицо возлюбленной в миг, когда она впервые взглянет на это великолепие. Казалось, что у него совсем не было страха и сомнений в том, что Анастасии придётся по душе его подарок. Ах, как жаль, что он этого не увидит!

Подарки, как и полагалось, были отправлены невесте заранее. Фёдор не мог видеться с невестой до свадьбы, потому и послал холостых Корницкого с Константином. По их возвращении он долго расспрашивал товарищей, как же их встретили, видели ли они его ненаглядную, да и что передавали в ответ. Гриша устало отмахивался. Бесстрастно рассказал только, что подарки приняли с большой радостью, что самих их встретили весьма радушно и сытно накормили. Мать невесты сообщила о том, что церковь для венчания уже выбрана и нужные иконы отправлены, а Фёдору велела напомнить о том, что следует как можно скорее передать в ту же церковь ещё и кольца.

Предсвадебная суматоха затронула каждого. Лакеи и денщик носились то с одним поручением, то с другим друзья помогали по мере сил, а сама Клэр была главным оценщиком внешнего вида будущего мужа. Некоторым могло показаться, что Клэр просто скромничает, поскольку на каждый вопрос она отвечала с затруднением и не очень-то уверенно. Однако главной причиной этого поведения было исключительно то, что девушка понятия не имела, как должен выглядеть жених в эти времена. Особое удивление на неё произвёл тот факт, что офицеры, в их числе и Фёдор, женились в основном в своей военной форме. Фёдору это было даже на руку. Не стоило лишний раз тратить большие деньги на пошив достойного фрака, который он, скорее всего, с этого дня больше никогда не наденет.

Когда всевозможные поручения были исполнены, вся честная компания, уставшая от приятных и волнительных хлопот, как того и требовал Фёдор, направилась на вечернюю службу. Волнующие душевный покой возгласы диакона и священника вмиг заполнили всё пространство.