– Граф, вы серьёзно? – Гриша подпёр лицо рукой и кивнул несколько раз. Клэр раздражённо вздохнула, закатила глаза. А он всё ждал ответ. – Как ребёнок… Я не девственница, – отчеканила она, посмотрев ему прямо в глаза. Клэр знала наверняка, что он не отстанет, пока не получит желаемое, словно и впрямь был избалованным ребёнком.

До этого момента вокруг костра сделалось так тихо, что были слышны разговоры с соседнего бивака. Вмиг эта неловкая, скромная тишина оборвалась. Рассыпалась на жёлтые искры и поднялась высоко, гонимая ветром. Кто-то закашлялся, подавившись пивом. Кто-то лихорадочно, нарочито громко стал закладывать табак в трубку. А кто-то, как Фёдор, боялся произнести и слово от стыда.

– Ну раз уж мы затеяли этот разговор… не могу не расспросить, о каком количестве мужчин мы говорим?

– Гриша, хватит, – прозвучал спасительный голос, но Клэр вопреки ему всё же ответила.

– Их было двое.

– Надеюсь, в твоём скромном списке есть князь Равнин?

Корницкий никак не мог остановиться. Какая возмутительная, прогрессивная, невоспитанная и невозможно поразительная особа! Он закинул ногу в вычищенном до блеска сапоге на бревно и опёрся на неё локтем, не сводя своего внимательного, пытливого взора с Клэр. Могло показаться, что за всей этой увлечённостью он даже забывал периодически моргать.

– Гриша, заткнись уже! – вырвалось у старшего Соболева, который вопреки ярому интересу своего младшего брата, что слушал в оба уха, боясь упустить хотя бы слово, уже не мог терпеть бестактность товарища.

– Юнкер Ефременко не был против! – театрально и как ни в чём не бывало отозвался он на замечание друга. – Я лишь хотел увериться, что нашему бравому Мишелю наконец повезло в любви!

– Прошу меня простить. – Клэр с остальными резко оглянулись. На противоположной стороне костра тихо сидящий Лесов вдруг обрёл голос. – Вспомнил, что так и не расседлал Парадёра. – Он вскочил и, более ничего не объясняя, быстрым шагом удалился. Стоило ему исчезнуть, как послышались перешёптывания. Товарищи переглядывались, но никто так и не решился что-то сказать.

– А я ведь свою лошадь тоже в порядок не привела. – Клэр допила остатки пива, которые сладкой белой пеной лежали на дне. Не потому, что было жалко оставлять, а потому, что она знала, что разговор с Никитой будет непредсказуемым и, возможно, трудным. Девушке верилось, что эти последние капли способны погасить в ней волнение и робость. Придать сил.

Она протёрла губы тыльной стороной ладони и, минуя, требующие объяснения взгляды друзей, чуть ли не сразу сорвалась на бег – боялась, что Никита успеет уйти очень далеко. Никто не вымолвил ни слова. Даже Корницкий вдруг замолк.

Быстро пропал треск от поленьев, что подбрасывали в костёр. Пропал и чарующий, тёплый запах ужина в котелке. Потух свет от факелов. Глаза быстро привыкли к синей темноте, и Клэр ни на секунду не сбавляла шаг. В конце дороги девушка уже увидела спину дорогого друга.

Кончились дома. Кончились последние огни других солдатских стоянок. Впереди были лишь худые деревья да широкая извилистая дорога, по которой они шли из Царского Села. Лесов стоял один, устремив взгляд в далёкую непостижимую высоту, усеянную серебряными звёздами. Его фигура чернела на фоне и без того кромешной темноты.

Клэр замедлилась. Фуражка осталась у костра, и теперь рыжие пряди волос нежно волновал апрельский ветер. Девушка хотела заявить о себе сразу, как только приблизилась к другу, чтобы не застать его врасплох. Однако почему-то голос обманчиво дрогнул и не издал даже лёгкого звука.

Они поравнялись.

Лесов затаил дыхание, стоило ей приблизиться. Казалось, что он узнал её ещё по шагам вдалеке. Этим осторожным, лёгким и застенчивым шагам в армейских сапогах со шпорами. Оттого и не прогнал. Оттого и позволил разделить с ним это ночное молчание.

Клэр ещё долго думала, что сказать.

Молчала, а Лесов этим наслаждался и испытующе не говорил ничего в ответ.

– Я должна поблагодарить тебя за то, что ты…

– Ты ничего мне не должна! – отрезал он и насилу оторвал взгляд от пленительной бледной луны, когда её прикрыло облако.

– Ты спас мне жизнь! И чуть ли не ценой своей. Покажи свою руку.

– Это лишнее. – Его голос, до сих пор нежный и мягкий, вдруг огрубел и своей холодностью колол больнее самого острого клинка.

– Покажи. – Клэр осторожно взяла его за кисть руки, но даже от такого едва уловимого касания Лесов содрогнулся. – Прости, больно? – Она с сожалением взглянула в его лицо, но не увидела на нём и тени мучений. Никита не ответил, но теперь уже покорно протягивал ей обе руки.

Правая кисть была перемотана, но даже через плотную белую тряпицу проступали пятна крови на месте, где были костяшки. Клэр нахмурилась, поджала губку и чуть было не расплакалась от увиденного. Девушка вообразила, как Никита мучается сейчас. Она была почти уверена в том, что сними она этот бинт с его рук, то увидит под ним изуродованные, лишённые сил тонкие пальцы.

– Прости… мне так жаль, – жалобно прошептала она и бережно коснулась его руки.

– Ты сошла с ума? Ты действительно ничего не понимаешь?! – вдруг вспыхнул Лесов, обхватив перевязанными ладонями её нежное лицо. Он смотрел дико, почти враждебно, но с такой страстью, что от этого взгляда Клэр замерла, перестав ощущать даже землю под своими ногами. – Ты жива! Я спас тебя! И я так этому рад. Ты даже представить не можешь…

– Но твои руки… и ты сам чуть не утонул.

– Плевать на мои руки. Скоро заживут! Да если бы ты утонула в этой проклятой реке, я бы… – Лесов тяжело задышал. Надрывно. Словно каждый вдох обжигал лёгкие. Он почти кричал, а Клэр сжималась в его руках от каждого нового слова и едва сдерживала слёзы. Он и сам был готов расплакаться. – Я знаю, что твоё сердце занято другим и что я не вправе на него претендовать. – Он облизнул пересохшие губы. – Но это не значит, что я смогу жить… смогу дышать без тебя. Встречать новый день и притворяться, что эта заунывная необъятная пустота внутри вызвана чем-то другим, а не твоим отсутствием. До недавнего времени думал, что смогу. Но в те невыносимо длинные мгновения, когда нас разделял лёд, я понял, что готов отдать всё что угодно, лишь бы ты выжила. Лишь бы просто жила. Гусар без рук, что ж, пускай! Я бы с лёгкостью покинул службу и всю оставшуюся жизнь скучал бы. Но твою смерть я не увижу. В этом я клянусь тебе перед Богом.

На девичьем лице изобразилось ужасное смятение. Щёки зарделись от холода и услышанных слов. Клэр затаила дыхание. Горло словно обвили чугунной цепью. Из последних сил она смотрела в его наполняющиеся влагой тёмные глаза и болезненно прикрывала свои. Горячей волной поднялось новое чувство, прежде неизвестное, чужое и нездешнее.

– Молю! Не говори ничего, – сказал он голосом, в котором была дрожь. – Просто знай, что тогда в сарае ты спасла не только моё тело, но и душу. Это я в долгу перед тобой. Мой мрак преследовал меня с самых младых лет и оставался в сердце достаточно долго, а ты вернула те времена, когда душа моя ещё знала свет. Я разочарован в обществе, разочарован в себе, в жизни. Я сам себе ненавистен за то, что делаю. Но не могу по-другому. А твоя дружба…

– Никита. Пожалуйста!.. Не говори о себе так, словно ты чудовище. Хоть ты и пытаешься всем это доказать… я знаю точно, что ты лучше этого.

Лесов посмеялся над её словами. Левый уголок губ приподнялся, образуя неглубокую ямочку на щеке. Глаза не выражали ровным счётом ничего. Ни радости от веры в его лучшие качества, ни чрезмерной для такого молодого человека, как он, тоски.

– Я могу как-то отблагодарить тебя за то, что… – девичий голос прозвучал вкрадчиво и тихо.

– За то, что спас твою жизнь? – Клэр молча кивнула, и рыжий локон небрежно упал на лоб. Лесов выдержал паузу. Чуть заметно стиснул губы и наклонился к ней ближе. – Есть одна малость. – Рука потянулась к её лицу, но вместо того, чтобы отстраниться, Клэр продолжила стоять на месте. Одним долгим, осторожным движением он убрал растрепавшиеся волосы с её лба. Глаза его при всей нежности голоса казались зловещими. Они сливались с ночным мраком; горели, играли фосфорическими переливами.