Клэр шла по безлюдным вечерним улицам на окраине Уцян, небольшого городка, расположенного вблизи Вилькомира. За спиной стыл алый закат, и ночь мелкой поступью подбиралась всё ближе. Под ногами хлюпала грязь. Крайне редко можно было встретить мощёную дорогу. Что уж говорить о фонарях. Этому городу свой свет отдавали лишь горящие у каждого окна свечи и призрачное сияние звёзд.

Клэр направлялась к своим полковым товарищам и весь путь старалась превозмочь удушающий страх. Но даже он не изменил её. Сейчас она ничем не отличалась от себя прежней. От той, которую знали как Константина Ефременко. От той, которая была гвардейцам другом и не раз проявляла свою доблесть и отвагу. От того гусара, которым её все прежде считали. Но теперь на плечи легла тяжесть вины.

Как можно доверять ей после пережитого? Всё было ложью. Каждое её слово. Этого нельзя было изменить.

В груди пустело. Ладони стали влажными. Степан Аркадьевич шёл рядом, и несколько раз у Клэр возникало непреодолимое желание схватить его за руку. Волнение щекотало изнутри. Расползалось ядовитым плющом по коже, и Клэр сперва приняла его за обыкновенный озноб. Но на улице было тепло. Поразительно тепло, мирно и хорошо. Клэр шла навстречу своей судьбе. На свой же суд. Но если бы не это обстоятельство, скорее всего, она бы сбавила шаг, и, глядя по сторонам на неказистые дома, людей и шатающийся в округе скот, вдохнула бы поглубже и наконец порадовалась наступлению весны.

Уже показались скромные домики и палатки, в которых, как говорил Степан Аркадьевич, остановились «все наши». И под нашими он, конечно же, понимал их маленькую дружную компанию. Клэр сама не обратила внимания, как замедлила шаг. Степан Аркадьевич оказался впереди, и со стороны могло показаться, что она прячется за своего благодетеля, словно маленькая девчонка, нуждающаяся в защите… хотя так оно и было. Ей было нестерпимо страшно заглянуть в лица своих друзей теперь, когда они наконец знают её тайну.

– Ты идёшь? – нетерпеливо поинтересовался Степан Аркадьевич. Клэр молча кивнула и, вынырнув из своих мыслей, тотчас же ускорилась. – А я решил, что передумала.

– У меня нет на это права.

Они развели костёр практически у самого дома, и Фёдор уже что-то пытался на нём готовить. Стучала ложка по стенкам котелка. Корнет склонился над своим творением и с лёгким волнением следил, чтобы ничего не пригорело. Остальные в предвкушении расселись вокруг костра, вдыхая ароматы мяса и трав с такой жадностью, что могло показаться, что гусары не ели уже не первые сутки. Они были так заняты разговорами о еде, что даже не сразу разглядели, как к ним присоединились Клэр и Степан Аркадьевич.

Исай первым заметил их. Он толкнул брата локтем в бок, а сам ни на секунду не отвёл своего взгляда. За ним оглянулись и Костя, и Корницкий, и Габаев… Все. Больше всего Клэр переживала, что сейчас среди её друзей будут чужаки. Последними к ним повернулись уставший на вид Малиновский и Глеб Котов.

«Чёрт! Котов…»

Как ошпаренные все офицеры разом вскочили на ноги и вытянулись, гордо задрав подбородки, словно они на смотре перед императором. Лица у всех были мрачными и растерянными. Фёдор среагировал позже всех, и когда наконец увидел Клэр, то от неожиданности выронил из рук ложку, которой готовил.

– У-у-у, растяпа ты, Филя! – сказал Корницкий и тем самым разорвал раздражающее всех, затянувшееся молчание.

– Зачем вы явились? – спросил следом за ним Габаев грозным, холодным голосом, и в том голосе словно отразилось звучание ветров величественных кавказских гор.

– Я… – обратилась она ни к кому и ко всем, но Сергей продолжил, не дав ей договорить.

– Снова хотите выставить нас дураками? Хотите посмеяться? – В его голосе слышалась обида.

– Никогда… – Клэр тяжело сглотнула, и ей показалось, что звук был слишком громким. – Никогда я не хотела и не думала даже смеяться над всеми вами.

– А как долго вы думали скрывать вашу натуру? – спросил Корницкий. И хоть его голос и лицо не источали обиду, слова ужалили, словно ядовитая змея.

– Гриша… – выдохнула она и с отчаянием в глазах ухватилась за него.

Он всплеснул руками. Цыкнул раздражённо, повернулся к ней спиной.

– Зачем вам понадобился этот маскарад? – спросил наконец Малиновский и вышел к ней, подошёл ближе, высматривая смятение на юном лице.

– Расскажу как есть. Ничего утаивать не стану, – поклялась она и сжала пальцы в кулак от волнения.

Малиновский был немолод. Он был опытен, но даже он прежде не встречал такого, чтобы женщина, по своей воле отказавшись от балов и нарядов, приняла на себя бремя солдатской жизни. Он с неистовым любопытством разглядывал её теперь, словно прежде никогда и не видел.

– Да уж постарайся.

Клэр завела руки за спину. Опустила взгляд себе под ноги, ощущая, как стыд съедает её изнутри. Она оценивала каждый свой жест, каждый кивок, каждый звук. Теперь, что бы она ни делала, они будут видеть в ней женщину, даже когда на это нет и малейшего намёка.

– Меня разыскивают. Я нахожусь в бегах, и мне некуда было пойти. Скорее всего, я бы умерла от холода и голода, если бы не забота Степана Аркадьевича.

Малиновский покосился на старого друга, но в его взгляде не промелькнуло даже тени осуждения.

– Кто тебя разыскивает и почему?

Клэр жалась. Кусала губы. Молчала. Ей стало мерзко от этого чувства. Уже слишком давно она не ощущала себя загнанным зверьком. Она подняла глаза. Оглядела каждого друга, стоящего за спиной Малиновского. Они смотрели на неё с жалостью, почти с презрением. Нет…

Нет!

– Император Александр Павлович, – произнесла она вдруг неожиданно громко и гордо. Слишком гордо для того положения, в котором находилась сейчас. Клэр могла поклясться, что каждый, услышав это признание, изменился в лице. Каждый, кроме Лесова. Он стоял тише всех. Ни с кем не обмолвился словом. Он только лишь смотрел на неё без устали и, казалось, почти не моргал.

– Повторите?..

– Да, вы не ослышались. Некогда я служила государю вместе с человеком, которого вы все отлично знаете.

– Это с кем же?

– С Михаилом Александровичем Равниным.

– Не хотите ли вы в таком случае сказать, что потащились в полк как раз таки ради нашего Мишеля? – встрял Корницкий, как только смолк вдруг разразившийся гомон, больше напоминающий кудахтанье петухов, нежели разговоры офицеров лейб-гвардии.

– Язык попридержи! – прошипел Лесов, бросив на него яростный взгляд.

Ей было достаточно одного слова. Было достаточно только услышать звук его мягкого, хриплого, за долгое время ставшего родным голоса, и сразу же спала с плеч всякая тревожность. Теплом пробежалось по телу ощущение заботы, защищённости, важности.

Он всё ещё был на её стороне.

Без него она бы не справилась. Без него она бы погибла.

Зная Лесова, он бы не хотел сейчас казаться в её глазах спасителем. Клэр не переставала об этом думать, всякий раз высматривая его среди прочих, а когда находила, то тут же отводила взгляд.

– Это угроза?! Вам, граф Лесов, ещё только предстоит рассказать всем присутствующим, на каких основаниях и ради какой выгоды вы покрывали этот позор!

Лесов был готов сорваться с места. Рука его уже потянулась к рукояти сабли. Клэр оказалась быстрее. Ужом она проскочила мимо Петра Христофоровича и, оказавшись напротив Корницкого, заметила, как все вокруг них расступились.

– Позор? Позор?! – выпалила она, приблизившись к его лицу так близко, что стала ощущать тепло его дыхания. – О каком позоре ты говоришь, Гриша? Не я ли покрывала твои похождения с княгиней Пашковской? Не я ли тащила тебя в одиночку сразу после дуэли с её мужем? Я спасла твою жизнь… Тогда ты не считал это позором! – Клэр уверенно смотрела в его светлые глаза, то в один зрачок, то в другой, и упивалась тем, как на лице его постепенно рождалось сомнение. Её ноздри раздувались от гнева. Чувствуя этот гнев кожей, Корницкий едва заметно отстранился. – Костя, Исай… Не вы ли в первую нашу встречу пообещали мне свою дружбу? Или вы были добры ко мне только потому, что я мужчина? – Соболевы молчали. Они переглядывались между собой, смотрели на Клэр, но так и не нашли что ей ответить. – Филя. Не ты ли делился со мной самым сокровенным ещё несколько дней назад? Разве теперь твои чувства ко мне стали другими только потому, что я та, кто я есть? – Фёдор нахмурился. Его высокое тело задрожало, словно старый дуб во время урагана, а щёки стали совсем пунцовыми. Он попытался что-то ей ответить, но получилась такая неразборчивая каша из звуков, что он смутился пуще прежнего и даже не стал пытаться повторить сказанное. – Вы приняли меня. Приняли Константина Ефременко. Сопливого юнкера, с которым делили свою жизнь, переживания, пьянки, всё… Вы приняли меня! Вы назвали меня своим братом, поклялись быть верными и скрепили эту клятву кровью.