Клэр снова подошла к Малиновскому. Голос её вновь сделался спокойным и мягким. Почти женским. Почти её настоящим.

– Я знаю, что вы думаете, – обречённо произнесла она, чувствуя, что все здесь присутствующие настроены против неё. – Знаю, как это выглядит. Знаю, что своим проступком уязвила многих из вас. Вы думаете, что я здесь из-за любовника. Из-за неразделённой любви или ещё какой глупости. Но это не так! Я провалила задание, которое поручил мне император. От меня во многом зависел исход грядущей войны, и одному лишь Богу известно, что теперь нас ждёт. Я сожалею, что не справилась. Сейчас я понимаю, что следовало идти на поводу у разума, а не сердца. Но ничего не исправить… Я струсила, а император не простил моей ошибки. Никогда не простит. Хотя бы в этом он справедлив. Та женщина, которой я была раньше, давно умерла. Теперь я одна из вас. Я юнкер лейб-гвардии гусарского полка! – с гордостью прогремел девичий голос, и все наконец обернулись в её сторону. Долгое время каждый из офицеров разглядывал свои сапоги, землю под ногами, что угодно, но только не Клэр.

– Вздор! – Из общего круга у костра к ней вышел поручик Котов. Он никогда не был доброжелательным, особенно к Клэр. Но сейчас он выглядел чересчур разгневанным и оскорблённым. – Кем вы возомнили себя?! Полагаете, что после вашей сказки среди присутствующих отыщутся ваши покровители?

– Что вас, милостивый государь, так возмущает? Вам ли не знать, что своей отвагой я не уступаю никому из отряда. Даже вам.

Котов сощурился. Сжал губы в тонкую нить так, что они совершенно скрылись за длинными усами. Клэр почувствовала, как между ними накаляется воздух. Гнев. Ярость. Пренебрежение. Казалось, ещё мгновение – и он бы поднял на неё руку. Не посмотрел бы, что она женщина.

– Тут мужчины гибнут. А вы… – Котов запнулся, опьянённый своей злостью. Сплюнул скопившуюся во рту слюну практически под ноги Клэр. – Вы девица! И с мужчинами тягаться вам не по силам. Ваш удел танцы, хозяйство да вышивание. Иной судьбы и быть не может. Не имеете вы права носить этот мундир! День, когда вы надели его, стал позором для всего полка. Это моё слово.

– Полно… остынь уже, Глеб, – вступился Малиновский, который всё это время о чём-то тихо говорил со Степаном Аркадьевичем. – Обвинения твои, конечно, имеют под собой основание. Да вот только не соглашусь с тобой касательно сил этой юной особы.

Выслушав от Котова все упрёки и унижения разного рода, Клэр уже была готова убежать прочь, чтобы никто не увидел её слёз, подступающих от глубокой досады. Но ноги словно вросли в землю. Они стояли твёрдо, и одно только это обстоятельство внушало уважение. Она не слышала своих мыслей. Лишь нескончаемые пересуды мужских голосов.

Малиновский обошёл Клэр. Оглядел худощавое тело с головы до ног своим пристальным хищным взглядом. Тело бросало то в жар, то в холод. Девушка дрожала, но каждый раз, когда чувство страха становилось просто невыносимым, она задерживала дыхание и до боли впивалась ногтями в кожу ладоней. Здесь никто с ней не собирался церемониться. Никаких правил хорошего тона, как во дворце императора Александра. Здесь армия. Суровая солдатская жизнь. И ждать чьей-то милости было глупо.

Клэр не проронила ни звука, несмотря на то что томительное молчание Петра Христофоровича было для неё хуже всякой пытки и с каждой секундой всё сильнее сводило с ума. Время тянулось, и на миг показалось, что судья так никогда и не объявит свой приговор.

– То, что мундир опозорила своим маскарадом – это непростительное бесстыдство. То, что бежишь от нашего государя – это страшное преступление! То, что лгала людям, которых сама же назвала своими друзьями, – это тяжкий грех. – Скованный усталостью голос отражался эхом в ушах, в голове, в груди, в животе, и казалось, что каждое сказанное слово выжигало метку позора на теле девушки. Клэр уже не думала о том, какой видели её друзья в этот миг – сама она ощущала себя римской прокажённой. – Но то, что она девица, – делает ей больше чести, чем если бы она была мужчиной. Думается мне, что от хорошей жизни барышни в армию не сбегают. Значит, причины тому были веские. На своём веку я видел многих вояк, которые вели себя недостойно, трусили, славились жестокостью и бесчеловечностью… Либо просто были не пригодны для службы в армии. – Кто-то у костра хихикнул, и лишь тогда Клэр очнулась. Лишь тогда неожиданно для себя поняла, к чему ведёт Малиновский. – О Константине Ефременко я же такого сказать не могу. Воин ты славный, с этим не поспоришь. Что до государя… Не стоит забывать, что все мы в первую очередь люди. Все под одним ходим. Государь, хоть и избран Богом, а всё же оным не является. И не думается мне, что твой поступок перед ним так тяжек. – Клэр отрицательно замотала головой, всё ещё не способная что-либо сказать.

– Пётр Христофорович! Неужели вы хотите позволить… – Не успел Котов возмутиться, как твёрдый голос Малиновского остановил его.

– Ты, Глеб Алексеевич, своё слово уже сказал. Полагаю, что судьбу этого юнкера должны решить мы все. Даю вам право голоса, господа! – обратился он к перешёптывающейся кучке лейб-гвардейцев, и те разом замолчали и построились в шеренгу точно по приказу. – Что скажете, соколики? Следует ли нам, принимая во внимание доблесть, отвагу и недюжинный талант этой юной особы, позволить ей и дальше нести службу в нашем полку?

Никто не ожидал, что Малиновский спросит мнения нижних чинов. У мальчишек. Клэр же не верила в это сильнее всех. Она была уверена, что одним своим коротким суровым словом он прикажет отдать её под стражу и выдать императору Александру. Вместо этого он доверил её друзьям, словно желая проверить, так ли крепка их дружба, как казалось со стороны. Офицеры ещё некоторое время молчали. Растерянные, сомневающиеся.

Это была надежда. Клэр задышала, оживилась. Лицо её больше не выглядело таким напряжённым и серым от страха. Она сделала шаг навстречу товарищам. Неловкий, тяжёлый от переполняющих её сомнений. Сейчас ей снова казалось, что она всё ещё на той злополучной реке и что опора под ногами вот-вот исчезнет.

Клэр глядела на каждого с опаской и мольбой. На лицах гвардейцев всё ещё читалось недоверие.

– Прежде чем вы озвучите своё решение, – первой начала Клэр, заметив, что никто ещё так и не нашёл нужных слов, – я считаю своим долгом попросить прощения у каждого. Могу только догадываться о том, как тяжело вам сейчас принять решение в мою пользу. Я не хотела уязвить вас и не меньше вашего теперь чувствую стыд и вину… Но хочу сказать следующее. Несмотря на всё, что было, абсолютно каждого из вас я считаю своим братом. И не раздумывая отдам за вас свою жизнь. Те клятвы, что я вместе с вами принесла, никогда не будут для меня пустым звуком. Вне этого полка мне более нет места. Вы стали мне семьёй. Домом… И я скажу вам то же самое, что некогда сказала дорогому Степану Аркадьевичу: если решите прогнать меня, то лучше пристрелите тут, на этом самом месте. Это будет куда милосерднее во всех смыслах.

– Ваша речь, бесспорно, воодушевляет. Однако решение принимается большинством, и я буду солидарен с поручиком. Женщине на войне не место! – первым высказался Габаев и со всей строгостью посмотрел на Клэр сверху вниз. Прежде она не замечала в нём столько высокомерия по отношению к женщинам. Сергей не бросался громкими и длинными речами, но его ответ стал для Клэр мучительно долгим, осязаемо тяжёлым и однозначным, не требующим дополнительных пояснений.

Девушка покорно кивнула и перевела взгляд на остальных. Сердце упало к земле, измученное долгим ожиданием и не способное больше колотиться в груди со всей дурной силы.

– Мы дали тебе обещание. Ты правильно подметила, – начал Костя, и вместе с Исаем они оба вышли вперёд. Младший брат жался к старшему, глядел на него, ловя каждое слово и на каждом кивая. Всё так же неразлучные. Даже в принятии таких сложных решений они оставались заодно. Исай слишком часто спорил и по мелочам противился брату, но ещё чаще он смотрел на него с благоговением. Равно как и сейчас. – Мы будем рады и дальше помогать тебе во всём! Ты показал свой характер, свою доблесть…