Но Клэр не послушала. Надорвала рубашку и с треском отделила небольшой кусок ткани.

– И не жалко тебе на меня своей рубахи? – вкрадчиво спросил он и, не дождавшись ответа, покорно приблизился к девушке.

– А она не моя. Это твоя рубаха, – отшутилась Клэр и, не сдержав злорадной улыбочки, принялась наматывать белую материю на ладонь другу.

Всю недолгую дорогу до конюшни Клэр шла, не проронив ни слова. Ей хотелось верить, что боль, терзающая Никиту столько времени, ушла навсегда. Она надеялась, что отныне Лесов станет делиться с ней всем, что чувствует. Взамен она бы тоже рассказывала ему о своих тревогах. Он не верил в дружбу и считал её непростительной роскошью, а Клэр жаждала убедить его в обратном.

Дверь с протяжным скрежетом отворилась, и вошедшие сразу заметили, как буйство воодушевлённых голосов смолкло. Девушка встала у Лесова за спиной и с довольной ухмылкой оглядывала присутствующих.

– Если опять по крысам стрелять вздумал, то уж лучше сразу на улицу ступай, – рявкнул с недовольством Степан Аркадьевич, пока остальные молча чего-то ждали.

Лесов поймал на себе холодные взгляды друзей, но даже бровью не повёл. Лицо его оставалось таким же спокойным и полным решимости, словно не он только что плакал навзрыд на руках у Клэр. Это были совершенно разные люди. Тот одинокий, обиженный несправедливостью мира юноша был брошен в сарае и, вероятно, умер там.

Клэр поразилась тому мастерству, с которым Никита прятал свои чувства за маской безразличия. Он задрал подбородок, поиграл мышцами на лице и шагнул вперёд.

Твёрдо. Молча. Гордо.

Фёдор не сразу понял, что друг направляется к нему. Лишь когда Лесов остановился напротив пугливого юноши на расстоянии вытянутой руки, Фёдор учтиво поднялся. Высокое тело Фёдора казалось чересчур огромным на фоне низкого и щуплого Никиты.

Лесов медленно поднял свои глубокие и спокойные глаза на приятеля и, потомив его недолгим ожиданием, вдруг сказал:

– Я виноват перед тобой, мой друг! Страшно виноват. Бог мне судья, но ты, прошу, не суди. Прости, что подверг твою жизнь опасности. Я сделал это из зависти. Я повинен… и не знаю, как искупить свою вину, кроме как раскаянием, исходящим от сердца. – Лесов не успел договорить, как внезапно его обвили огромные и крепкие руки. Фёдор с трудом сдерживал чувства, но улыбку так сдержать и не смог. Коротенькие светлые усики затряслись над пухлыми губами.

– Бог с тобой! Бог с тобой, мой друг! – Ещё немного, и Фёдор бы заплакал от радости.

В те короткие мгновения, в которые он поднимал веки, чтобы заглянуть в лицо другу, в глазах его по-прежнему читалось удивление. Не только Фёдор не мог поверить в то, что только что сказал Лесов. Все остальные сидели раскрыв рты и то и дело изумлённо переводили взгляд с Никиты на всё так же стоящую у входа Клэр. Они были готовы услышать такое от кого угодно, даже от Котова, который никогда и ни с кем не считался и всегда был мрачнее грозовой майской тучи. Но как реагировать на такое признание от Лесова, никто не знал, потому как это произошло впервые.

– Сознайся… ты его опоил чем-то? – спросил Корницкий полушёпотом, незаметно подкравшись сбоку. Клэр повернула к нему лицо и замотала головой. Он сощурил и без того хитрые, как у лиса, глаза. – Тогда что?

– Что тебя так удивляет? Тот факт, что Лесов извинился или как быстро он осознал свою неправоту?

– Всё сразу, мой юный друг. Это ж… это… Просто немыслимо!

– Ваша беда в том, что вы совершенно не умеете слушать или не хотите этого делать. Хоть бы раз спросили, отчего он такой. – Клэр стало грустно от одной лишь мысли, что, возможно, не в первый раз Никита уединялся так после ссоры с друзьями, чтобы дать волю своим чувствам.

– Как здорово, что у нас теперь есть такой мудрец, как ты. Что бы ты там ему не сказал… молодец! – Корницкий поджал губы, нежно улыбнулся, положил руку на плечо Клэр и слегка потрепал его по-приятельски.

К Фёдору и Никите с разных сторон стали подходить друзья. Лесов смотрел на них ясно, как прежде никогда не смотрел. Взгляд покрасневших глаз его смягчился, а лицо, до того неказистое и бледное, вдруг окрасилось улыбкой и наконец приобрело цвет. Клэр скромно жалась в стороне и загадочно улыбалась уголками губ, скрестив руки на груди.

Полк выступил на рассвете. Утро было неожиданно тёплым, словно за одну короткую ночь действительно наступила долгожданная весна. Снега уже совсем не было видно ни на земле, ни на спящих полях, ни на лысых деревьях. Но реки и озёра, которые встречались по пути, по-прежнему были скованы коркой льда.

Несколько дней они были в пути. Несколько дней подряд разбивали биваки среди степей и лесов, выставляя белые палаточные улицы. Поход становился невыносимо тяжёлым, и Клэр едва удерживалась от того, чтобы не пожаловаться Лесову или Степану Аркадьевичу.

Наконец они приближались к Уцянам. Оставалось всего двадцать-тридцать вёрст, и этот изнурительный поход, этот кошмар должен был кончиться. Клэр считала каждый шаг Гликерии, маясь от скуки.

– Тяжела походная жизнь? – спросил Лесов, идущий позади и наблюдающий за ней всё это время.

– Как оказалось, – нехотя призналась она и оглянулась на друга, которого, как могло показаться, этот поход совершенно не утомил. Лесов был в приподнятом настроении и даже тепло ей улыбался.

– Слышал, что мы уже совсем близко. Недолго терпеть осталось. Ты уж сдюжь.

– Быстрее зачахну от скуки.

– Степан Аркадьевич вон уже сколько времени обозы пересчитывает. Ещё и Корницкий с Филей куда-то пропали.

Клэр привстала в седле. Закрутила головой в надежде разглядеть дядю.

– Признаться, даже не заметила его отсутствия. Рядом же почти ехал.

– Напросись помочь. Так и время скоротаешь.

– У кого спросить-то? Всё командование вон впереди. Как я из строя выйду?

– Можешь сослаться на меня, – уверенно заявил Лесов и снова улыбнулся, завидев, как Клэр повеселела.

– Я мигом!

Она вывела Гликерию из движущейся колонны и погнала в самый конец. Через несколько рядов Клэр действительно заметила обеспокоенного Степана Аркадьевича. Он хмурил лохматые с проседью брови, чесал участок головы, что не был прикрыт кивером, и всё писал что-то в тетрадь.

– Любезный дядя, позвольте помочь вам! Вижу, вы серьёзно озабочены чем-то. – Степан Аркадьевич не сразу заметил подскакавшую девушку.

– Четыре, пять… Где же шестая кляча?! – расстроенно вторил он, заглядывая в тетрадь и снова переводя уставший взгляд на движущуюся колонну.

– Да что же стряслось?

– Да вот же напасть! – сдержался он, чтобы не выругаться грубее, и, не глядя на Клэр, наконец ответил: – Кобыла одна отстала, а с ней и фура с порохом. Это вам не выпивка какая или баранки. Порох!

– И много его там?

– Малая часть, но потерять его просто так мы никак не можем! – Старый гусар злился. В первую очередь на себя, хотя вины в том его не было совершенно.

– И как давно недосчитались? Вернее… Я хотел сказать, давно ли потерялась кобыла?

– Да чёрт знает, как давно её уже нет.

Было больно смотреть на то, как Степан Аркадьевич корит себя за случившееся. Клэр во что бы то ни стало решила помочь. Она хлестнула Гликерию рукой и погнала прочь от колонны.

– Куда?! Белены объелся, сынок?! – бил в спину ворчливый голос гусара.

– Я мигом. Нужно отыскать!

– Троих уже послали! Возвращайся в строй! – приказал он грозно, но Клэр ослушалась, и сама на миг возрадовалась своей храбрости.

Куда могло пропасть глупое животное? Где искать? Куда первым делом направиться?

За версту виднелись лишь одни бесплодные поля с мёртвой и ни на что не пригодной сухой травой да узкая речка во льдах, что пролегала вдоль дороги, по которой передвигался их полк. Искать полковую фуру в пустом поле не имело смысла, так как оно просматривалось целиком. Клэр взяла левее, натянула уздцы, и Гликерия последовала вдоль русла реки, отчеканивая каждый шаг. Девушка бодро привстала из седла, ухватилась одной рукой за гриву, сохраняя равновесие и вместе с тем успокаивая расфыркавшееся животное.