– Спасибо… – после долгого молчания его голос прозвучал так неожиданно и странно, что Клэр не сразу разобрала слова.

– Что ты сказал?

– Спасибо тебе, – повторил он хриплым, обессиленным голосом и тихо, стыдливо шмыгнул носом. Он ещё не окреп после горьких слёз, которые только что пролил.

– Хочешь поговорить?

– О чём?

– Точно не обо мне. – Её слова прозвучали так по-родственному, так тепло, что Никита ещё сильнее прильнул к ней, словно опасаясь, что всё перед ним ненастоящее, мираж, который в один миг может исчезнуть.

Розовые девичьи губы чуть дёрнулись в улыбке. Лёгкой, сострадательной. Лесов по-прежнему не поднимал на неё стыдливого взгляда.

– Я ведь знаю, что не было никакой крысы. И все это знают. Тогда зачем? Зачем ты выстрелил? Не поверю, если скажешь, что Филя обидел тебя чем-то. Этого быть не может.

– Я не справился… Я не справился с собственной завистью. – От такого признания по телу Клэр пробежал неприятный холодок. – Филя самый настоящий счастливчик, хоть и простак. Он окружён такой заботой, какой я никогда не знал. Любовь других мне с самых юных лет приходилось заслуживать. Даже любовь своих родителей. Я писал стихи, изучал нотную грамоту, играл на скрипке и фортепиано, был послушен, чтобы меня любила бабушка и хвалили учителя. Был учтив, вежлив и обходителен с дамами, чтобы иметь хотя бы надежду на взаимные чувства. В университете я старался изо всех сил, чтобы сделаться лучшим. В полку, чтобы мною восхищались и хотели быть на меня же похожими… Мне всегда приходилось быть лучше, чем я мог бы быть. Мне приходилось менять свои умения и таланты на любовь других. Фёдора же любят просто так. Просто за то, что он есть. Ему не нужно делать ни-че-го. Я не понимаю…

– Если ты так хочешь любви каждого, зачем тогда делаешь всё, чтобы тебя презирали и ненавидели?

Он ответил сразу, словно всю жизнь сам себе неоднократно отвечал на этот вопрос. Словно надеялся, что однажды придёт день и кто-то обязательно спросит его об этом.

– Потому, что надежда на взаимные чувства убивает меня ещё яростней, чем отсутствие любви других. Надеяться глупо, я давно это усвоил. Иное, когда я знаю наверняка, что один только мой вид людям противен, я могу быть спокоен, что никому не придётся угождать, жертвуя своими интересами и бесценным временем. Бабка моя обеспечила меня достойным содержанием. Ещё в годы обучения в университете я понял, что любовь многих можно купить за деньги. – Лесов замолчал, а Клэр подалась вперёд, с нетерпеливым вниманием ожидая, когда он продолжит. Молодой человек поднял голову с тонкой девичьей руки, словно чувствуя, как та устала держать её. – Но чем чаще я расплачивался рублём за такую любовь, тем сильнее ощущал, как отчаянно моя душа нуждалась в той первобытной, той настоящей, которую я так и не познал давным-давно.

– Ты заблуждаешься, если думаешь, что в этом ты одинок. Такое случается со многими из нас, – произнесла Клэр осторожно и, подняв лицо, встретилась взглядом с Никитой. Его глаза были красными, щёки все в багровых пятнах. Он смотрел на неё устало, но так пронзительно, словно её слова были украдены из его мыслей. – Не стоит закрываться от всего мира. Не стоит врать самому себе, что ты счастлив без любви и дружбы. Пусть это и сложно, но ещё не поздно измениться. Никогда не поздно.

– И зачем же мне меняться?

– Чтобы не страдать так. Не худшее ли наказание переживать боль без каких-либо её признаков на лице и не рассказать о ней хоть кому-нибудь? Хотя бы одной живой душе.

– Что ты предлагаешь?

– Перестань отталкивать от себя тех, кому ты в действительности небезразличен. Перестань выдавать себя за чёрствого и порой до омерзения грубого, нетактичного эгоиста. Тебе самому невыносимо тяжело от того зла, что причиняешь другим. Ты губишь себя и утягиваешь на дно жертв своего бесчестия. Я хочу, чтобы ты наконец понял, что ты не одинок. Я видела, как ты улыбаешься. Улыбка красит тебя намного больше, чем ехидная усмешка.

По пристальному тёмному взгляду было видно, что Никита поистине поражён её словами. В карих глазах искоркой мелькнул вопрос, но поручик так и не осмелился его задать. Ровно так же, как и не высказал своего восхищения вслух, несмотря на искушение.

Лесов тяжело сглотнул. Провёл языком по сухим губам и снова отвёл взор в сторону.

– Одиночество не зависит от количества людей вокруг. Одиноким можно быть даже в шумной и весёлой компании. Но… – Клэр уже хотела сдаться. Уже приняла то, что ей не по силам переубедить друга. Она фыркнула, обречённо уткнулась лицом в колени и закрыла глаза руками, как вдруг услышала:

– Пожалуй, я соглашусь с тобой. Те люди, что сейчас остались в конюшне, все до одного, это те, кто не задумываясь рискнёт своей жизнью ради моей. Чаще всего я об этом даже не думаю и не ценю. Да и, наверное, никогда прежде не ценил. Не стоило мне поступать так с Филей.

Клэр подняла лицо. Взгляд вмиг обрёл ясность, а искусанные в волнении губы с облегчением растянулись в ясной улыбке.

– Неужели!.. – воскликнула она и, не совладав со своими чувствами, кинулась к Никите.

Её руки крепко обняли жилистое тело, и от внезапности друг чуть не завалился на спину. Он не сразу ответил на её объятия. Всё ещё сдержанный, холодный, подозрительный.

Клэр обнимала его какое-то время молча и без взаимности, и только когда уже стало невыносимо неловко, девушка ослабила хватку и подалась назад. В ту же секунду она почувствовала его ответ. Он оттягивал момент расставания так долго, как мог. Его объятия были тёплыми, спокойными, родными.

Они держали друг друга неприлично долго, но никто из них не хотел разрывать эту связь первым. Клэр уткнулась носом в его шею. От кожи исходил аромат костра, пота, его любимых духов с лавандой, орхидеей и морской солью. Лицо неприятно вжималось в шнуровку мундира и уже стало болеть, но девушка терпела. Прильнула к другу, закрыв глаза, и с облегчением надеялась, что всё плохое для него осталось позади.

– Нам пора, – словно через силу произнёс он с тяжестью в голосе. – Надо извиниться перед Фёдором.

– Ты обещаешь, что изменишься? – осмелилась попросить она и полными детской наивности глазами посмотрела на его уставшее, но словно ожившее лицо.

– Я никогда не даю слова, если не уверен, что сдержу его. Не хочу прослыть трепл… тем, кто бросает слова на ветер. Если бы человека оценивали лишь по одним его словам, то мир наш состоял бы исключительно из благочестивцев и дураков.

– Тогда хотя бы не печалься так часто. – Клэр дотронулась кончиком пальца до его лица. Провела осторожно и медленно по коже от виска и почти до уголка губ.

– А как же мне тогда писать?! – почти с возмущением возразил Лесов и, повеселев, застенчиво покачал головой. – Ведь лучшие мои стихи были написаны от глубокой печали. Не помню, чтобы когда-либо я писал их от радости. Порой мне даже кажется, что если бы не изливал чувства свои на бумагу, то точно бы зачах и умер от тоски.

– Всегда можно поговорить.

– Да, кстати, надеюсь, что мне не нужно просить тебя сохранить наше откровение в тайне? – проговорил Никита с каким-то особым доверием.

– Ох… Чтобы кто-нибудь узнал о том, что ты на самом деле очень ранимый? Да ни за что на свете.

Выждав немного, он протянул Клэр руку, приглашая вернуться к остальным. Девушка с грустью взглянула на неё и встала самостоятельно, оставив в глазах друга вопрос. Он уже не чувствовал боли и, должно быть, благополучно забыл о своей ране. Клэр огляделась по сторонам в поиске какой-нибудь ткани или ведёрка с водой, но так ничего и не нашла. Недовольно покачав головой, она принялась выправлять рубаху из синих чакчир.

– Что ты делаешь?

– Твоя рука. Нужно остановить кровь. Я перевяжу, – бросила Клэр, на что Лесов пренебрежительно закатил глаза и сделал шаг в сторону двери. – Дурная привычка у вас в отряде руки резать! – посетовала она с негодованием.

– Оставь! То пустяк, а не рана.