– Мне ужасно жаль… Как мог я забыть, – сказал он, протянув ей флягу с водой, и снова принялся читать. – Вот, вот, господа! А здесь Настасьюшка рассказывает о том, как навещала моих папеньку и маменьку давеча: «Была с мама и папа нынче у вас. Так тепло, как в вашем доме, дорогой мой Фёдор Дмитриевич, мне не было ни в одном графском имении. Маменька ваша всё нахваливала вас, говоря столько приятных вещей, коих прежде я никогда о вас не знала. Столько ласки, столько заботы слышала я в её голосе… и тоски по вам. Вам, mon cher, непременно стоило бы навестить её, как только выпадет такая возможность. Обещаю помочь в этом, если у меня будут силы. Что до папеньки вашего – не было и мгновения, чтобы в глазах его не читалась всепоглощающая гордость за вас и то, с каким достоинством и честью вы несёте свою службу в полку. Так, наедине с моим отцом он сказал о том, что для него нет больше гордости, чем иметь такого сына, как вы…»

Как внезапно иногда по весне раскатывается в хмуром небе гром, так же внезапно вдруг раздался выстрел.

Корнет резко прервал чтение.

Некоторые, включая Клэр дёрнулись от неожиданности. Громкий хлопок прогремел совсем близко. Гусары встрепенулись и принялись судорожно переглядываться. Фёдор едва успел отодвинуть в сторону ногу. Пуля пролетела мимо и чудом не задела бедро.

Прошло совсем немного времени, когда все присутствующие обратили свои недоумевающие взгляды на него… Лесов держал в руке пистолет с дьявольски довольной и пугающей улыбкой.

– Как это прикажешь понимать?! – возмущённо сказал Степан Аркадьевич, который резко очнулся от своей дрёмы.

– Лесов… Это переходит все границы! – поддержал Габаев и с осуждением покосился на друга. – Что, чёрт возьми, ты творишь?!

– О-о. Прощения просим, господа. Я уже давно заприметил здесь крысу. Решил пристрелить, чтобы провизию нашу не пожрала.

– Крысу?.. Крысу?! Никита, ты только что чуть Филю не пристрелил! – Корницкий не сдержался, вскочил с места и подбежал к Фёдору, высматривая, всё ли с ним в порядке. – Филя, ты как? Цел? Чего ты молчишь!?

Фёдор словно лишился дара речи. Большой, могучий, но такой беспомощный и растерянный. Он посмотрел стеклянными глазами на Гришу, кивнул ему и что-то невнятно ответил.

– Я бы не промахнулся… – небрежно бросил Лесов и, прихватив саблю, встал с места.

– Ты пьян! – вмешалась Клэр и недовольно оглядела его с ног до головы.

– Может, уже сам Фёдор Фелицин ответит? Или он только своей родне кажется таким бравым и бесстрашным гусаром, которым можно гордиться?

Лесов выдал себя. Вскоре он и сам это понял.

Фёдор пришёл в себя и наконец ясно посмотрел на друга. В его ещё перепуганных глазах все, включая Лесова, читали не гнев, а разочарование.

– Филя! Не спускай ему это с рук! Слышишь? – всё подначивал его неугомонный Корницкий, но Фёдор и бровью не повёл.

– Это его крест. Не мой, – голос молодого человека прозвучал мрачно, словно эхом донёсся из глубины разбитого предательством сердца.

Лесов рассмеялся. Смех его, ядовитый, пропитанный злобой и отчаянием, пугал присутствующих больше, чем выстрел в друга. Все ещё смеясь, он накинул на плечо доломан и вышел на улицу.

Никто не мог понять, что делать дальше. Кому-то срочно нужно было поговорить с обоими. Фёдор был окружён заботливыми товарищами, а Котов и Степан Аркадьевич не стали вмешиваться в дела молодых. Заметив, что никто не собирается идти следом за Никитой, Клэр поняла, что это удовольствие достанется именно ей. Все были настолько озабочены состоянием друга, что ухода юнкера никто, кроме Степана Аркадьевича и Котова, не заметил.

Клэр вгляделась в царившую на дворе ночь. Насладилась свежим воздухом, без которого было так дурно всё это время. Небо сегодня было ясным, усеянным звёздами, яркими и сияющими, как росинки в лучах утренней зари. Неподалёку стоял небольшой сарай, в котором мерцал едва заметный свет.

Он там!

Ещё в конюшне Клэр сердцем почувствовала, что Лесов не направится в дом, а станет искать уединения где-то поблизости.

Прерывистый смех был слышен ещё на подходе к этому сарайчику. Случившееся до сих пор его забавляло… Что он за человек, если смеётся так открыто над чувствами и переживаниями других?

– Радуешься? Забавляют тебя горести друзей? Ты дал слово, что не будешь больше задевать Филю! – вспыхнула Клэр, переступив через порог. Никита стоял к ней спиной, но, даже услышав, что в сарай кто-то вошёл, не перестал смеяться. – Знаешь… ведь он слишком ценит каждого из нас и никогда не потребует сатисфакции. А ты так безрассудно подверг его жизнь опасности, зная, что ничего тебе за это не будет? Ещё бы немного, и, возможно, сейчас мы бы его хоронили. – На мгновение между смешками Клэр уловила в его голосе что-то странное, что-то ранящее и тяжёлое. Она нахмурилась, сделала шаг навстречу и краем глаза заметила, что он держит в руке саблю. – Ты меня не слушаешь! Что ты?..

Клэр подошла ещё ближе, ухватилась рукой за плечо и насторожённо повернула друга к себе. То, что она увидела, заставило тело оцепенеть. Лесов всё смеялся, смеялся и смеялся, в то время как его оголённая рука крепко сжимала острый металл. Клинок вонзился в ладонь и по нему прямо под ноги текла горячая алая кровь.

– Господи… Никита, что ты делаешь?! П-прекрати, прекрати немедленно! – Запинаясь и не веря тому, что видят сейчас её глаза, взмолилась Клэр.

Она попыталась вырвать из его руки саблю, но поручик только сильнее сжал её. Девушка опешила. Бегала перепуганным взглядом по сторонам и не понимала, как ему помочь?

Никита не отвечал на её мольбы и вопросы, а лишь продолжал горько смеяться что есть силы. Но прошло мгновение, и в этом пугающем смехе почувствовалась дрожь.

Он сдался.

Лицо Лесова резко исказилось; улыбка искривилась, стала таять, а из глаз брызнули слёзы. Неистовый и надрывный вой выплеснулся из груди. Не было сил храбриться, не было сил казаться хладнокровным, не было больше сил сдерживать свои страдания.

Тело и руки юноши обмякли, и Клэр наконец удалось освободить его раненую ладонь от холодного поцелуя металла. Сабля глухо упала на сено, а руки девушки сами потянулись к всхлипывающему от какого-то горя другу.

Лесов скулил, рыдал. Он выглядел жалко, разбито, сломленно и, словно маленький мальчик, прижимался к её тёплому телу со всей силой, как к самому родному человеку на земле. К единственному, кому он мог показать себя настоящего.

Впервые Клэр видела его таким, лишённым своей твёрдости, своей гордости и равнодушия ко всему. Его истошный плач ещё долго тревожил женское сердце, однако постепенно становился всё тише и тише и наконец смолк окончательно.

Клэр нежно обняла кучерявую каштановую голову. Гладила её без остановки и просто молчала, не способная ничего сказать. Странно, но даже не зная причины таких чувств, она ощущала его боль, как свою. Точно его слёзы были её слезами, а его раны её собственными. Она не смела осуждать, она не презирала его, не отворачивалась, стыдясь излившихся на неё страданий, а покорно, беззвучно ждала. Да и что нужно говорить в такие моменты?

В горле застрял ком от несказанных слов утешения и сочувствия, а в груди разрасталась пустота. Необъятная, мрачная и чудовищно ощутимая.

Когда оба уже были не в силах стоять, они одновременно и медленно опустились на колени точно подкошенные. Тонкие девичьи пальчики перебирали мягкие, слегка грязноватые пряди прильнувшей к ней большой головы.

Так они просидели около получаса. В тишине. Одни в затхлом, тёмном сарае далеко от своего дома. Покрасневшее и опухшее от солёных слёз лицо всё ещё было холодным и влажным. Клэр ощущала, с какой силой Никита вжимался в её тело, точно кот, стремился навстречу её нежным рукам, что всё ещё гладили по макушке.

Так вот, чего на самом деле не хватало этому угрюмому и злому молодому человеку… ласки, заботы, внимания, любви. И лучше бы всё это он получил в детстве, тогда бы сейчас ему не пришлось телесной болью подавлять душевную.