– Теплеет, – сказала Клэр, когда молчать уже стало неловко.

– Так апрель ведь начался. Да и края эти не так суровы, как та же наша столица. – Степан Аркадьевич вдруг резко прервал свою речь и с подозрением обернулся на чем-то обеспокоенную Клэр. – А ты чего тут со мной сидишь? Случилось что?

– С чего вы взяли, что что-то случилось? Просто решила вас подождать. – Врать всем о своей принадлежности к мужскому полу и происхождении у Клэр выходило куда складнее, чем о том, что стряслось прошлой ночью.

– Опять врёшь, голуба…

– Я не вру вам.

– Дело твоё. Не хочешь говорить, не говори, – с досадой процедил Степан Аркадьевич и, поправив ус, снова уткнулся носом в бумажки. – Можно подумать, я слепой. То тебя за уши не оттащишь от этих бесшабашных, то сторонишься их, как прокажённых.

– Мы немного разошлись во мнениях. Только и всего.

– Поэтому ты боишься идти к ним одна?

Клэр не знала, что и ответить. Был ли смысл продолжать врать о том, что Степан Аркадьевич уже наверняка знал от других? Клэр сомневалась, но так и не смогла рассказать о несчастной девушке. Не смогла рассказать и о том, что теперь конюшня, в которой собрались сегодня офицеры, стала для Клэр до дрожи, до животного первобытного страха отвратительна, и никакие оправдания и договорённости с собственной совестью не могли этого изменить.

Закончив все порученные дела, они вышли из комнаты и торопясь направились к своим.

Каждый шаг давался Клэр тяжело. Она практически заставляла себя не отставать от Степана Аркадьевича, пересиливая желание идти обратно. Снова, как и днём ранее, она стояла перед скрипучей деревянной дверью. Снова, как и прошлой ночью, из щелей струился едва различимый свет. Однако теперь тут было весело и шумно. Больше не было под этой крышей боли и горя. Сегодня опять говорили о жизни, подвигах и счастии. Для этих людей всё осталось прежним.

Дверь была приоткрыта. Задержавшись перед ней на мгновение, прогоняя прочь тяжёлые мысли, Клэр вошла следом за своим дядей.

Было ещё дымнее, ещё душнее, чем прошлой ночью. Словно это вовсе не конюшня, а растопленная баня. Белый густой дым танцевал и клубился в свете редких огней, поднимался выше и выше, под самую крышу. За обволакивающим и горьким мороком невозможно было разглядеть лиц. Лишь голоса, звучащие в унисон, напевающие да рассказывающие что-то на русском и французском, выдавали своих хозяев. Завидев прибывших, все практически разом замолчали и вдруг снова затараторили невпопад, но уже обращаясь к ним.

Клэр находила это лицемерным. Всё это дружелюбное милое общение, эти объятия и радостные глаза. Первым с места подскочил Корницкий. В отблеске нескольких лучин его лицо было тяжело разглядеть, однако Клэр практически была уверена в том, что сейчас на нём довольная, как и прежде беззаботная, улыбка. Он прижал к себе сперва Степана Аркадьевича, а затем и угрюмую, отрешённо стоящую в стороне Клэр. Девушка крайне холодно ответила на его жест, взглянула на друга исподлобья и стала искать место, чтобы присесть. Разве могли эти жестокие руки так нежно обнимать после всего того, что сделали?

Вечер перетекал в ночь. Приятели делились пикантными историями, распивали последние бутылки с вином, сетовали на размер жалованья и на то, что денег стали платить меньше положенного.

– И то верно, зачем мертвецам деньги? А, господа? – не сдержав переполняющих его чувств, сказал Костя Соболев и оглядел друзей с обеих сторон от себя.

– Что ты мелешь, дурья твоя башка? – с отцовской любовью возразил ему Степан Аркадьевич и поудобнее раскинулся на стоге сена.

– А то, что намеренно жалованье сокращают! Войска Бонапарта уже в спину нам дышат, война близится, а где война, там и…

– Ну, что?!

– Да то, что все знают! Хороший гусар до тридцати не доживает. А кто дожил, тот…

– Est un jean-foutre[223], – строгим, почти осуждающим голосом продолжил Котов и, оторвав глаза от дымящейся в руках трубки, сурово посмотрел на старшего Соболева.

– По твоим разговорам выходит, что мы с Глебом Алексеевичем вот это самое твоё слово?.. – спокойно переспросил Степан Аркадьевич без тени обиды.

Костя быстро осознал, что ляпнул дурость. Прежде гордый и уверенный в себе, он вдруг замямлил и покраснел, как его младший брат. Лицо его, и без того некрасивое, сделалось ещё непригляднее. Он виновато перевёл взгляд на Исая. Не такой пример следовало ему подавать. Юноша скривился, и, глядя на него, было заметно, что он тотчас же был готов откреститься от старшего брата, чтобы не испытывать за него стыда.

– Умоляю, простите мне мою дерзость… сказал не подумав. – Он вдруг растерянно встал, приложил руку к груди, словно готовясь произнести священную клятву и рухнуть перед вахмистром на колени. – В мои намерения не входило вас обидеть.

Клэр была одной из тех, кто смотрел на Соболева и всем своим естеством ощущал его сожаление. Котов безразлично продолжил курить трубку, тогда как Степан Аркадьевич кивнул ему по-простому и с лёгкой улыбкой добавил:

– Зла не держу, но иной раз думай, Константин.

Кажется, все, включая и самого Соболева, в тот момент ощутили, как спали стальные оковы зародившегося напряжения. Клэр краем глаза заметила, как он с облегчением выдохнул. И хоть взгляд его всё ещё оставался неуверенным и виноватым, внешне Константин выглядел вполне спокойно и раскованно.

Вскоре всё и вовсе забылось. Мужчины скинули с себя жаркие ментики и доломаны, и лишь Клэр, изнеможённая духотой и покрывшаяся потом, демонстративно растирала руки, убеждая всех, что замерзает. Рубашка липла к влажному телу, и очень быстро ей сделалось дурно. Она уже не слушала долгих разговоров о военной тактике, о войсках и о дамах, которые собираются выехать в Вильну.

Её бледность и мутный нездоровый взгляд очень быстро заметил Фёдор.

– Тебе нехорошо? Может, снимешь форму, душно ведь, – спросил он тихо над ухом, чтобы никто за разговорами этого не увидел.

– Я весь продрог. Останусь в доломане.

– Может, воды?

– Да. Пожалуйста.

Фёдору пришлось идти в другой конец конюшни за своей флягой. Сначала он совершенно не привлекал никакого внимания, но когда стал вытаскивать предмет за предметом из мешка в попытках добраться до воды, тут-то его и заметили.

– Что ищешь, дружище?

Фёдор отвлёкся и случайно выронил из рук небольшую стопку писем.

– Воды захотел. Кто-нибудь ещё желает? – спросил он, суетясь и собирая с пола исписанную бумагу.

– Вино лучше воды.

– От кого письма? – поинтересовался Габаев и заинтригованно переглянулся с Лесовым.

– От невесты. От возлюбленного ангела моего Настасьюшки. – ответил он и смутился робости своего голоса.

– Может, почитаешь нам что-нибудь? Что пишет о столичной жизни ta bien-aimée?[224]

– О, господа! Я буду рад зачитать вам некоторые строки. Тут вот… вот в одном, как раз… – Фёдор резко позабыл о том, ради чего полез в свой мешок, и оживлённо принялся перебирать содержимое в поиске нужного. – Вот! Вот оно, господа. В этом письме Анастасия Кирилловна писала о жизни в деревне, у тётки. Вы только послушайте, как же складно она рассказывает обо всём.

Клэр вздохнула и в негодовании закатила глаза, смирившись с тем фактом, что воды ей всё-таки не видать.

«Филя, Филя… Простая твоя душа».

На одном письме Фёдор, конечно же, не остановился. Он читал и читал без остановки тёплые послания, не отрывая восторженного взгляда от бумаг. Лишь раз он прервался для того, чтобы сделать глоток воды, потому что, по всей вероятности, от долгого чтения у него пересохло во рту. И в этот момент по его растерянному взгляду можно было догадаться, что он всё-таки вспомнил о своём рыжеволосом друге. Молодой человек посмотрел на сидящую с противоположной стороны Клэр и резво, за три-четыре шага, преодолел расстояние, разделяющее их.