– Ты один из всего мира сохранил в себе чистое сердце, дарованное каждому с рождения. До сих пор не встречал человека добрее. Не любить тебя невозможно, мой друг! Я точно знаю, что каждый в отряде за эту доброту тебя и любит. И мне, право, чудно и грустно от того, что за это самое добро ты сам себя презираешь.

Фёдор вновь задумался. На этот раз, скорее всего, о себе и о том, что только что сказал ему товарищ. Губы юноши едва заметно дрогнули. Лицо его не утратило улыбки, однако глаза сделались мрачнее, и смотрел он теперь не на портрет своей невесты, а сквозь него.

– Прости. Я прервал твой рассказ. Что было дальше?

Смотреть, как грустит Фёдор, было просто невыносимо.

– Я с несвойственной мне настойчивостью узнал её имя, – продолжил он так, точно его и не прерывали, точно мысли о жалости к себе не встревожили его ум, – нашёл общих знакомых и уже через них имел честь быть представленным этому семейству. Посвататься я смог к Настасьюшке лишь незадолго до твоего перевода к нам. Её матушка вначале была даже против нашего союза. На моё счастье, её отец оказался человеком простым и ставящим счастье дочери выше денег и статуса. Он обещал ей хорошее приданое. Я же уверил его в том, что нуждаться его дочь ни в чём не будет.

– Ты сказал, что вашей семье приходится туго и ты единственный шанс остаться на плаву. Как же ты планируешь обеспечить её счастье и вашу жизнь?

– Я не так богат, как Корницкий. Это верно! Но я и не бедняк, – ответил он, весело улыбнувшись, да так широко, что его зардевшиеся щёки стали больше раза в два.

– И когда планируется торжество? – с неподдельным интересом уточнила Клэр и не заметила, как придвинулась ближе, чтобы слушать и слушать тихий голос Фёдора.

– Сейчас, сейчас… – Юноша затеребил медальон в руках от смущения и вновь принялся дёргать ногой. – Я думал попросить у Петра Христофоровича отпуск, чтобы обвенчаться в Петербурге. Но видишь, как вышло… нас переводят. Благо отец моей наречённой согласился привезти дочь в Вильну на всё лето. Там и обвенчаемся. – Фёдор замолк на мгновение, улыбнулся своим мыслям и вдруг воодушевлённо сказал: – Слышал, что сам император планирует в скором времени выехать в Вильну. Бога молить буду, чтобы лично его увидеть.

О случившемся никто не узнал. Несчастная девушка с багровыми от стыда щеками даже не подавала виду, что прошлой ночью с ней что-то произошло. Она стала тихой, послушной и теперь при одном только виде красных мундиров тут же шла прочь, занимая себя работой по дому. Матери определённо нравились такие перемены в поведении прежде ленивого и непоседливого чада. Женщина гордо улыбалась и никак не могла нарадоваться стремлению дочери приносить пользу.

Клэр смотрела на это с тяжёлым сердцем. Ей становилось невыносимо противно от воспоминаний о событиях, в которых она даже не участвовала. Хоть Лесов и убедил Клэр в том, что это он подначил Гришу на это преступление, она всё равно отказывалась в это верить. Скорее всего, главным зачинщиком оставался Корницкий. Оно и понятно: что ему девичья честь? Он всегда брал всё, что хотел.

Клэр сидела на чуть покосившейся от времени деревянной скамье около дома и, оставшись наедине со своими мыслями, устало глядела в затянутое тучами стальное далёкое небо. Друзья вели себя как ни в чём не бывало. Габаев полировал саблю, Исай и Костя вновь о чём-то спорили. Теперь ещё и Корницкий показался на дворе. От одного его вида Клэр передёрнуло. Она увидела, как радостный, почти вприпрыжку, он направился в её сторону, стоило их взглядам на мгновение встретиться. Клэр напряглась и снова подняла глаза на хмурые, рваные, плавно текущие по небу облака.

– Судя по твоему серьёзному и крайне недовольному выражению, ты меня презираешь, – сказал он, подсев рядом и закинув ногу на ногу.

– Как ты тонко подметил.

– Я не буду перед тобой оправдываться. Прошу только об одном: не суди тех, чьё мнение кажется тебе неправильным.

– Хочешь сказать, что воспользоваться доверчивостью беззащитной девушки – это правильно? – почти с угрозой произнесла Клэр, и Корницкий вздрогнул. – Ты омерзителен, Гриша! Не хочу тебя слушать.

Клэр уже собралась уходить, но стоило ей попытаться встать со скамейки, как крепкая рука схватила её за запястье и потянула вниз. На этот раз её слова действительно задели его самолюбие.

– Ты, видно, часто общаешься с Филей. Так не идёт тебе это! Ноешь, как барышня. А может, ты и есть барышня? – Корницкий разразился смехом и, схватив Клэр за ворот ментика, притянул к себе. – Давай проверим? А то не помню, чтобы я видел тебя хоть раз без штанов. Может, там и нет ничего, а, Костя?

Сердце сжалось. В горле застыл страх. Тело мгновенно обмякло, и Клэр впервые за долгое время ощутила себя совершенно беспомощной. Она почти признала, что не сможет ничего сделать. Страх быть вот-вот разоблачённой затмила разум.

– С ума сошёл?! Отпусти! – возразила она, пытаясь вернуть голосу былую твёрдость.

– Корницкий, не хватило тебе вчера девичьих ласк? – Голос над их головами прозвучал как спасение, и Клэр испуганно прижала руки к груди, закрываясь от Гриши.

– Никит, вот скажи мне, видел ли ты хоть раз нашего юнкера без штанов? – обратился он к Лесову с весёлым оскалом.

– Тебя действительно это так занимает? – Лесов изогнул тёмную бровь, и на его высоком лбу образовались морщинки, которые тут же сделали его старше собственного возраста. – Допустим, что видел. Кажется, даже не раз. – С полной уверенностью произнёс он, и Клэр уже было сама в это поверила.

– Что же. Тогда ладно. – Корницкий наконец ослабил хватку, и Клэр смогла вынырнуть из его объятий.

– Ты идиот, Гриша! – Не сдержавшись, вдруг рявкнула она.

– Ой, брось. Я же пошутил. Где вам такого, как я, ещё отыскать?

Клэр вскочила с лавки и быстро ушла прочь.

Гриша покрутил растрепавшиеся от ветра кончики усов цвета ржи и с удовлетворённой улыбкой растёкся по скамье. На его беспечном лице не осталось и капли злобы, и Клэр удивилась тому, с какой лёгкостью он отпускал обиды. Как досадно, что такой дар достался именно этому дураку! Ведь многие люди годами носят в себе теснящую душу боль. Готовы были бы простить, хотели бы сбросить камень с души, а не могут.

– Война близко, и не такое грядёт. Тут уж лучше свыкнуться, если хочешь остаться цел, – крикнул он вслед отдаляющейся Клэр, но девушка даже не дёрнулась.

– Что он хотел от тебя? – спросил Никита, нагнав Клэр.

– Ты и сам всё прекрасно видел и слышал.

Куда-то пропала та дружелюбность, которой Клэр славилась в своём отряде. Теперь она ходила хмурой и нехотя отвечала на вопросы.

– Да, но что послужило причиной?

– Я сказал, что презираю таких, как он.

– Каких?

Клэр даже не повернулась к нему.

Лесов всё это время шёл рядом, и она хотела задеть его, хотела напомнить, что то, что они сделали этой ночью, ужасно бесчестно. Но Лесов, казалось, был готов к любому повороту событий.

– Зато ты наконец понял, какие мы на самом деле.

Клэр остановилась. Его жестокое согласие заставило её забеспокоиться ещё больше. Она наступила на горло своим чувствам, без слов посмотрела ему прямо в глаза и уже не требовала, а умоляла раскаяться в содеянном. Лесов совершенно точно слышал этот крик о помощи. С его обветренных розовых губ вот-вот было готово сорваться слово. Одно, другое. Но он всё глядел на неё и глядел, лишённый дара речи. Будто не он был поэтом. Всё его красноречие исчезло.

Опять она посмотрела на него так… с презрением, которого Лесов старательно добивался, каждый раз заговаривая с ней. Клэр едва уловимо покачала головой и отправилась искать Степана Аркадьевича.

– Когда мы выступаем?

– Может, ты не заметила, голуба, но часть наших отправились в дорогу ещё сегодня утром. Скоро настанет и наша очередь.

Степан Аркадьевич переехал в дом к Малиновскому и Котову, чтобы не стеснять молодёжь. Но сегодня и его, и Глеба позвали отдохнуть в общей компании перед отъездом. Лошадей вывели из конюшни на улицу, чтобы всем хватило места. Гусары уже давно ожидали старого друга и его рыжеволосого племянника, но Степан Аркадьевич всё ковырялся в бумагах, выполняя поручение Малиновского. Клэр смирно и тихо сидела на кровати, переводя взгляд то на седые усы названого дядюшки, то на зияющую пустоту за окном.