– Других это забавит…

– Наших друзей забавит многое из того, что нам с тобой никогда не понять. Ты хотя бы не причиняешь никому вреда.

– А… ты об этом. – Фёдор обратил взгляд в сторону двери и стыдливо поморщился. Так Клэр стало ясно, что он прекрасно знал о том, чем сейчас занята его компания. – Меня уже даже не зовут. Знают, что на такой случай у меня один ответ. А я, признаться, очень этому рад.

Фёдор смело надкусил свой бутерброд, как только рот его опустел и он договорил всё то, что хотел. Громко жуя и нескромно чавкая, он радушно предложил своему другу разместиться в кресле напротив. После увиденного Клэр уже всё равно не смогла бы уснуть. Она устало присела и обмякла в кресле, облокотившись на жёсткую неудобную спинку.

Фёдор смотрел на неё с обожанием. Его округлое лицо выглядело ещё милее и нелепее, когда он пытался наспех прожевать слишком большой кусок. Клэр порой едва сдерживала хохот. Обидеть Фёдора никак не входило в её планы. И хоть рот и скулы были напряжены и крепки, смех в глазах она никак не могла потушить. Светло-голубые глазки плясали, прыгали, подхватывая каждый его жест.

– Если тебе захочется посмеяться, не стесняйся. Знаю, что выгляжу смешно и глупо. Я нисколько не обижусь твоей радости.

– Боже мой! Прости. Как невежливо с моей стороны…

– Всё в порядке, ты не должен извиняться.

– Ты милый. В чём-то даже забавный, но нисколько не глупый и не смешной! – Клэр почувствовала себя неловко, но такая неподдельная честность постепенно располагала к себе всё больше. Теперь это она смотрела на причудливого Филю с восхищением. – Ты сказал, что тебя даже не зовут. Могу ли я спросить?.. – Фёдор кивнул, дожёвывая последний кусочек, и обнаружив, что бутерброд кончился, вдруг неожиданно погрустнел. – Ты не разделяешь их образ жизни из-за?..

– Из-за моей невесты, да. Но, признаться, даже если бы у меня её не было, то я всё равно бы с ними не ходил. Не люблю жестокость.

Клэр прищурилась и свела тонкие рыжие брови так, что на переносице пролегла морщинка. Девушка пододвинулась ближе, чтобы в тёмном пространстве лучше видеть его лицо. На нём мелькали пятна от почти погасшего огня в камине. Красные, жёлтые. Все они плясали, отбрасывая тёплые тени.

– Филя, зачем же ты всё-таки пошёл на службу? Ведь видно же, что эта жизнь тебе чужда.

Фёдор не торопился отвечать. Клэр заметила, как от волнения он задёргал правой ногой и затеребил пальцы на руках.

– Потому, что этого хотел моей отец. С детства он говорил мне, что последний способ остаться на плаву – это сделать достойную карьеру в армии. Иных связей, кроме как военных, у отца не осталось. Собственно, именно благодаря его знакомствам меня и перевели в гвардию. Да, затраты на службу велики… – Он неожиданно замолчал, точно насильно прервал ход одних мыслей под натиском других. – «Служить честно, со всей доблестью», – с тяжестью в голосе добавил он.

Клэр догадалась, что он слово в слово повторил то, что не единожды слышал от своего родителя и что носил в себе как бремя.

– Ты многое умеешь! И многим не уступаешь в военном ремесле.

– Я понимаю, что до высокой должности мне ещё очень далеко, но… обо мне и сейчас отзываются весьма лестно! У меня хорошо получается фехтовать, держаться в седле и обращаться с бумагами… – Он задумался на миг и, как будто прежде не замечая в себе всех этих достоинств, вдруг возгордился, когда понял, что всё это про него.

– Ты чего улыбаешься? – спросила Клэр, заранее зная, каким будет ответ.

– Представляешь… только сейчас, здесь, с тобой я понял, что я не такой жалкий и безнадёжный. Что чего-то всё же стою.

– Конечно стоишь! – Клэр не могла налюбоваться на его застенчивую радость. Теперь это молодое пышное и доброе лицо сияло ярче огоньков в камине.

– Спасибо, что дал мне это понять.

– Я не сделал ничего. А если остальные говорят тебе, что ты ни на что не годен, то двинь им один раз рукой со всего размаха. Поверь, они боятся твоего тяжёлого кулака не меньше криков Малиновского.

Они оба засмеялись. Тихо, искренне, смущённо, стараясь не нарушить ночного спокойствия, приютивших их хозяев.

– Хочешь, я покажу тебе её портрет? Моей невесты, – добавил Фёдор, как только увидел вопрос в глазах своего собеседника. Клэр кивнула, и Фёдор стал отряхивать руки от крошек, чтобы расстегнуть доломан, не запачкав его.

Очень бережно и неторопливо расстёгивал он пуговицы одну за другой, чтобы ненароком не оторвать какую-нибудь из них. От друзей Клэр слышала, что Фёдор был крайне бережлив, и если остальные несколько раз в год могли перешивать себе чакчиры, менять мех и шнуровку на ментике, то Фёдор делал это исключительно раз в год, как и предписывалось в уставе. Одни полагали, что такая бережливость была вызвана его худым материальным положением, другие же считали её достойной похвалы.

Наконец молодой человек нащупал у груди медальон и вытащил из потайного кармашка.

– Вот! – с облегчением сказал он и протянул на огромной мягкой руке крохотное овальное украшение. Клэр насильно оторвала взгляд от всё такого же улыбчивого лица друга и осторожно взяла его двумя пальцами. – Её зовут Настя. – Он мгновенно поправил сам себя и от волнения чуть закашлялся: – Анастасия Кирилловна Бельская.

Клэр заглянула в раскрытый медальон, поднеся его как можно ближе к лицу, чтобы хорошенько разглядеть. На портрете была изображена совсем юная девушка с ангельским белым личиком и белокурыми, почти пепельными волосами. У неё были крупные глаза, но Клэр практически была уверена, что это лишь неловкая рука художника сделала их такими большими и выразительными. Как два изумруда.

– Она очень красива. Тебе повезло, друг мой, – сказала Клэр со всей теплотой и вернула портрет его владельцу.

– Мы уже давно любим друг друга.

– А как вы познакомились? – Клэр и сама не заметила, как присущее ей женское любопытство прорвалось наружу, и она уже не просто соглашалась с Фёдором, изображая внимательного слушателя, а была им на самом деле. Не заметила она и того, как прежде мягкий, временами занудный и трусливый до красивых речей Фёдор вдруг окреп, засиял и возвысился сам над собой, стоило ему подумать о своей дорогой невесте.

– Нам обоим хочется верить, что само Провидение свело нас вместе. Не иначе! Прошлой весной меня пригласили на приём в честь именин одного господина. Я не знал его, но моя мать некогда была очень близка с его семьёй. Я думал, что точно заскучаю. Знаешь, не люблю я свет!.. Перед началом мазурки я решил удалиться в соседнюю залу, поскольку кавалеров в доме явно не хватало, а фигуры как надо я так и не выучил. Да и после танца со мной у моей спутницы обязательно будут оттоптаны все ножки и испорчены туфельки.

Его голос был таким нежным, мелодичным, звонким. Казалось, словно горный серебряный ручеёк, извиваясь меж морщинистых скал, нашёптывает старинную свою песню о настоящей, чистой любви. Клэр сидела, приоткрыв рот.

– И вот я пытаюсь сбежать в соседнюю залу, как мимо меня проходит юная барышня с маменькой. Стоило мне лишь взглянуть на неё, как тело моё, словно заколдованное, перестало слушать голос разума, я весь содрогнулся от ангельской красоты этого личика. Я замедлился. Посмотрел на неё с нескрываемым интересом, и она, на моё горе, это заметила. Мать дёрнула её за руку за излишнее кокетство с таким, как я, и хотела было увести прочь, да вот только кружево на её канзу случайным образом зацепилось за мою пуговицу в тот самый момент, когда мы оказались друг к другу слишком близко…

Фёдор задумчиво замолчал. Пухлые губы изогнулись в кроткой улыбке. И без слов было понятно, что он лелеял в памяти воспоминания о первой встрече и тот чудный образ, ставший теперь для него святым.

– Её глаза, зелёные, как переливающиеся морские травы, обрамлённые длинными светлыми ресницами, остановились на мне, и я окончательно лишился дара речи. Так глупо. Нам пришлось долго и со всей аккуратностью высвобождать мою пуговицу из роскошных гипюровых сетей, чтобы сохранить вещь в целости. Её мамá очень громко возмущалась, причитала, что канзу совсем новое, ругала дочь почём зря. А она будто и не слышала её упрёков. Всё смотрела на меня, не отводя взгляда. Признаюсь тебе, Константин… никогда бы не подумал, что такая красавица однажды будет смотреть на меня с той нежностью, с какой она в тот миг смотрела!