– Что это?

– Ром, – между прочим ответил Гриша и вздёрнул бровь. – Вкусный, выдержанный. Берегли для другого случая, но… посовещались и поняли, что сейчас он необходим как никогда.

– А Малиновский?

– Мы здесь дня на три, не меньше. Ничего не случится, если ты на одну ночь позволишь себе забыться. Ты же и сам знаешь, что так будет лучше… и легче.

Клэр сомневалась, но всё-таки взяла из рук Гриши бутылку и посмотрела на Степана Аркадьевича. Тот кивнул и поспешил выйти на свежий воздух подышать. Он казался беспомощным, словно никак не мог её поддержать. Словно в его памяти всплыл тот мучительный первый раз, когда и от его руки кто-то погиб. Вслед за ним практически сразу вышел Лесов. Он долго курил отдельно от других, что-то усердно записывал в дневник и ни на кого не обращал внимания. Даже Клэр не вызывала у него интереса. Вокруг неё сейчас и так было достаточно людей.

На лицах друзей читалось сочувствие, точно каждый из них хорошо себе представлял те страдания, что переживал их дорогой юнкер. Даже юный Исай сидел и смотрел из-за угла серым тяжёлым взглядом, как будто ему не раз приходилось бывать в бою.

Бутылка передавалась по кругу из рук в руки. Одно и то же горлышко обнимали по очереди совершенно разные губы. Клэр не стеснялась, не брезговала. С этими людьми она разделила бы что угодно.

Не успела Клэр опомниться, как вместе с друзьями глоток за глотком приговорила целую бутыль. Ром был поистине хорош. Терпкий и крепкий настолько, что уже после второго глотка у Клэр стал заплетаться язык. Голова приятно закружилась, а беспокоящие её до сих пор мысли стали гаснуть. Клэр хотела верить, что ей стало безразлично. Что отнятая ею жизнь ничего не стоила и никому не была нужна. В конце концов, ведь это не она первой направила оружие. Ведь это не она караулила в лесу, поджидая их. Её действия оправданны. Это война.

Впервые после случившегося в лесу Клэр улыбнулась. И эта улыбка была лучше слёз.

Ночь в этом скромном двухэтажном деревянном доме, вдали от центра города, была тёплой и спокойной. Не было того лишнего шума от разъезжающих по мостовым экипажей, песен и бодрых весёлых криков, исходящих от трактиров и рестораций. Не встретить было и прохожих на улицах меж домами. Казалось, вся окраина погрузилась в сон, стоило последнему лучу солнца погаснуть на западе.

Совсем рядом горел камин, и треск прогорающих брёвен ласкал слух. Клэр безмолвствовала, сидела с поникшей головой и тихо слушала, о чём говорят другие. Очень быстро о её печали стали забывать, видимо, решив, что выпивка сделала своё дело и главные душевные муки остались у юнкера позади.

Корницкий взбудораженно рассказывал о своём имении, о том, как маменька с папенькой всё норовят его женить каждый раз, когда он возвращается домой, оттого он и не навещает их часто. Габаев сдержанно, но с какими-то свойственными ему упоением и гордостью вспоминал родные края и как будто печалился. В юности практически каждое лето он приезжал в Кисловодск, пока однажды не познакомился с гусаром лейб-гвардии, поведавшем ему о жизни в Петербурге и службе в императорском полку. Без особых усилий он поступил в полк юнкером, и так началась его военная карьера.

– Одна встреча, а как после неё изменилась вся моя жизнь. Даже не узнал бы, если бы взглянул сейчас теми глазами на себя настоящего.

«Одна встреча, а как изменилась моя жизнь», – всё повторялось у Клэр в голове. Снова и снова.

Мишель!

Мишель… как наваждение зазвучало в голове его имя. Неумолимой рекой потекли воспоминания о давно минувших днях. Они шумели и плескались волнами, мучая разум до дрожи реальными картинками. Их первая встреча, дуэль на безымянном озере, день, когда они вернулись туда снова… Первый поцелуй. Клэр самой себе казалась глупой и обречённо наивной.

Соболевы с теплом вспоминали близких. Их фамилия хоть и относилась к древнейшему княжескому роду, однако особыми заслугами или богатством они похвастать не могли. В Тобольской губернии у них было поместье, две сотни крестьянских душ и дача. В своё время их отец сильно задолжал в карты, и дачу пришлось заложить. С тех пор азартные игры были в семье под строжайшим запретом. Рассказывал в основном Константин, а Исай внимательно ловил каждое слово, точно слушал детскую сказку. Увидев его блестящие глаза, юноша потрепал брата по курчавой голове, и Клэр не могла не заметить большой золотой перстень на его безымянном пальце. Грубый, с внушительным ярким рубином – его передал Константину отец, как своему первенцу и старшему сыну. Нести службу с таким перстнем было не всегда удобно, поэтому чаще всего Константин носил его вместе с крестом на груди или хранил в специальной кожаной шкатулке.

Кто-то одёрнул рукав доломана, и Клэр повернулась направо. Она не заметила, как Исай подсел к ней.

– Да-а-а?.. – спросила Клэр без интереса, а в голову уже закралась догадка о том, что младший Соболев мог у неё спросить.

– Ты очень храбро повёл себя сегодня. Мне, признаться, ещё не доводилось… ну, это… – говорил Исай урывками, то и дело поглядывая на Клэр, – ну, убивать. Жалко, что на твоём месте оказался не я. Уж я бы без каких-либо сожалений лишил жизни всех этих поганых лазутчиков!

– Я не понимаю, к чему ты ведёшь?

Исай мялся. В волнении облизывал пересохшие губы и словно стыдился собственного вопроса. И вдруг, набравшись смелости, с жадным интересом пододвинулся ещё ближе и произнёс:

– Расскажи, что ты почувствовал? Ну, когда сабля прошла через тело врага?

Врага.

Или всё же простого человека?

Клэр словно ударили в грудь огромным молотом. Дыхание сбилось, всё внутри сжалось. Она пыталась вдохнуть поглубже, набрать так много воздуха, как могла. После дёрнула плечом, пытаясь сбросить свежие воспоминания.

– Ты куда? – спросил Габаев, когда Клэр попыталась самостоятельно подняться, несмотря на слабость от выпивки. Она потупила взгляд. Стеклянными пустыми глазами уставилась сперва на с нетерпением ждущего её ответа Исая, затем на Сергея.

– Ром кончился, а день выдался чудовищным. Я пойду спать.

– Ты вроде расположился на втором этаже? Лестница крутая, может, тебя проводить?

– И то верно, а то герой наш шею ненароком свернёт. – Корницкий едва мог шевелить губами. От этого его подшучивания больше походили на заботу.

– Лучше следи, чтобы никого не стошнило, как в прошлый раз. Сам дойду. Доброй ночи.

Не пройдя и половины, Клэр стала пенять на свой острый язык. Помощь действительно ей бы сейчас не помешала. Она едва держалась на ногах, а перед глазами всё плыло от скопившихся слёз. Девушка отвернулась к стене, когда первые капли покатились по щекам. Все движения казались ей самой вязкими, медленными. Она со всей силы кусала губы и, ухмыляясь в темноте, понимала, что не чувствует боли. Не чувствует ничего. Ни радости. Ни горя. Ни вкуса жизни. Ничего.

Лестница осталась позади. Перед Клэр было две двери, слабо освещённые двумя свечами в канделябрах на стене. Ещё некоторое время она простояла, таращась на них и вспоминая, в какой из двух комнат разместилась.

– Кажется, мне сюда. – Голос прозвучал убедительно, и Клэр вдруг поверила сама себе.

В комнате царила кромешная тьма. Кое-как нащупав на столе у окна подсвечник, она вернулась в коридор и дрожащей рукой зажгла свечу.

– Гораздо лучше.

Клэр ни на секунду не покидала мысль о том, что её ослабевшая рука вот-вот обронит несчастный подсвечник. Пожар в первом же доме, их принявшем, – не лучшая благодарность за гостеприимство. Она снова подошла к столу и аккуратно поставила свечу, подвинув её в центр. В комнате стало светлее, и Клэр теперь обратила внимание на кожаный свёрток, что лежал совсем рядом, прикрытый стопками прочих книг. Она не сразу поняла, что это было.

Дневник Лесова.

Клэр видела, как Никита вышел вместе с ним вслед за Степаном Аркадьевичем, но не видела, как зашёл в дом обратно. Верно, он оставил его здесь и снова куда-то сбежал.