Нет, плохой человек не может носить прекрасное внутри себя. Ей стало отчего-то жаль его. Казалось, он действительно сам не понимает, чего хочет, а его бесслёзное горе рано или поздно погубит всех вокруг, включая и его самого.

Было позднее утро. Клэр открыла глаза и тихо, словно притаившаяся в засаде кошка, стала осторожно поворачивать голову влево, чтобы увидеть, спит ли ещё Лесов или нет. На полу лежало свёрнутое валиком кремовое одеяло, убраны все вещи и никакого следа Никиты. Девушка не сразу поняла – обрадовалась она увиденному или, напротив, огорчилась. В комнате не было никого, кроме неё, а из гостиной напротив доносились негромкие голоса. Она осторожно встала на ноги; ноющая боль в животе так и не прошла до конца. На цыпочках она дошла до двери и бесшумно повернула медный потёртый ключ в замке. Потом уже быстро, пользуясь своим уединением, она бросилась к ранцу с вещами. Её тело чесалось от грязной рубахи, которую не удавалось сменить после вчерашних событий.

Одним движением она сбросила с себя доломан, смердящую потом и табаком рубаху и остановилась на тканевом кушаке на груди. Она и не помнила, когда ослабляла его хоть на мгновение. Шершавые пальцы прикоснулись к рёбрам. Сдавленная и покрасневшая от тугой повязки кожа с еле заметными царапинками заныла, зачесалась с такой силой, что Клэр долго и нещадно тёрла её ногтями, словно намереваясь содрать. Избавившись от ткани, Клэр наконец задышала свободно и легко.

Вот если бы не этот ужасный запах грязного тела, который стал ещё сильнее, ещё отвратительнее и из-за которого ей сделалось стыдно за себя, то утро было бы как никогда чудесным. На небольшой тумбочке стоял графин с водой и белая фарфоровая тарелка. Клэр отыскала в ранце полотенце и, смочив его как следует, наспех обтёрла тело. Она мечтала о горячей ванне. С тоской вспоминала, как готовила ей ванну в Тюильри Жюли; как добавляла соль, чтобы тело источало благовонный аромат розы. От усталости и досады она швырнула влажное полотенце на тумбочку и принялась снова перетягивать грудь пропахшей потом тканью.

Её женская суть была скрыта. Вновь в висящем на стене пыльном зеркале она увидела юношу, худого и смазливого.

В гостиной все, кроме Фёдора, неподвижно сидели вокруг стола. Высокий тучный парень носился как ошпаренный от стола к шкафу, от шкафа к своей походной сумке и хлопотал по готовке то ли завтрака, то ли уже обеда.

– Филя, ради бога, ну не маячь!

– Сергей верно говорит, – поддержал Константин, – присядь-ка с нами. Всё что нужно и так на столе.

– Присядь-ка с нами! – по-доброму фыркнул Фёдор, двумя руками поднося к столу небольшой потёртый и поцарапанный самоварчик. – Хотите сказать, что травяного чая с пастилой вы не желаете? Тем лучше, мне больше достанется!

– Да выпей ты его хоть залпом, свой чай!

– Вздор, господа! Вы бы без моего чаю уже давно все простудились бы.

– Mon Dieu! Ouvre les yeux de ce malheureux[217], – взмахнув рукой, промурлыкал Корницкий и с нежным чувством посмотрел в лицо дорогого приятеля.

– Опять шуточки у тебя, Гриша, – слегка сжав губы, сказал Фёдор, и его лицо сделалось ещё круглее, чем прежде.

– Не серчай на него, Филя! Думаю, Корницкий и сам знает, что это его проклятие, – наконец присоединилась к разговору Клэр, всё ещё стоя в дверном проёме.

– Костя! Проходи скорее… мы уже думали идти будить тебя, – с сияющей искренней улыбкой и по-детски наивными преданными глазами сказал Фёдор, после чего быстро поставил в центр стола самоварчик и одной рукой со скрипом отодвинул для Клэр стул.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Корницкий, пытаясь сохранить жизнерадостность, но при этом голос его сделался немного обеспокоенным и сбивчивым.

– Il me plaît que ce soit toi qui t’en sois enquis…[218] Я в порядке. Тело ноет, и слабость в ногах ещё осталась, но… намного, намного лучше. – Клэр приятно удивилась тому, как легко она перешла на французский. Уроки Франсуа не прошли зря. Воспоминания о нём вызвали мурашки. Не самые приятные воспоминания; не самый приятный человек, но она всё ещё жалела его.

Девушка подвинула стул ближе и села рядом с Сергеем и Исаем. Перед ней лежала хрустящая булка хлеба, пышная, с румяной корочкой и нарезанная длинными кусочками, жирное сливочное масло, вяленое мясо и малиновое варенье с пастилой к чаю. Живот громко заурчал. Габаев вежливо улыбнулся, а Исай слишком был занят намазыванием масла на хлеб, так что, вероятнее всего, и не слышал этого.

Утро было сонным. От одного лишь взгляда на гранитные петербургские тучи болезненно сжимались виски. Клэр не сразу заметила отсутствие Степана Аркадьевича и Котова.

– А?.. – лишь успела заикнуться она, как послышался спокойный голос старшего Соболева.

– Степан и Глеб выехали-с засветло. В Петербурге были-с с поручением и обратно поспешили вернуться к Малиновскому, – ответил Константин, добавляя эту проклятую «с» ради забавы.

– Ясно.

– Степан Аркадьевич велел отдыхать тебе побольше и, если станет вдруг худо, тут же сообщить ему, а то и на почтовых сразу в полк ехать. Хотя зачем в полк?.. Верно, лучше сразу отправиться в госпиталь.

– Со мной всё хорошо. Не стоит волноваться.

Давно Клэр не чувствовала такой заботы. От чрезмерного внимания к своей персоне она вдруг сделалась застенчивой и лишний раз стыдилась взглянуть в глаза своим товарищам. Практически весь завтрак она не поднимала головы, словно окружающие её люди были ей больше незнакомы. Затем она вдруг вспомнила о Лесове. Ей показалось странным, что его надменный голос ещё ни разу за это утро не сказал в чей-либо адрес чего-нибудь колкого.

– А Никита тоже отъехал с ними? – как бы без особого интереса спросила она, пережёвывая хлеб с маслом, словно это было сделано только для того, чтобы нависшее молчание прервалось и товарищам снова было о чём поговорить.

– Лесов-то? О нет. Наша птица с самого утра полетела к своей новой избраннице.

– Избраннице? Можно поподробнее? – Клэр заметила, как ещё мгновение назад скучающие офицеры неожиданно оживились и всецело были готовы слушать. Никогда бы Клэр не могла подумать, что сильнее пожилых женщин сплетни любят только молодые мужчины.

– Лесов давно не посвящает нас в свои интрижки. С этой бедняжкой, как мне помнится, он познакомился на приёме у Белозёровых. В каком-то новомодном клубе по подписке сегодня сбор. Со слов Лесова, объект его обожания тоже будет там.

– Ну, наш голубчик сам виноват… Такое событие пропустит, – с важным видом сказал Корницкий, медленно отхлёбывая чай с блюдца.

– Гриша! Опять ты чай пьёшь, как деревенщина! А ещё граф… – брезгливо насупился Габаев, демонстративно взяв чашку с блюдца и поднеся ко рту.

– В сотый раз повторяю! Меня так учила пить чай моя добрая нянюшка, царствие ей небесное, – перекрестившись свободной рукой, продолжил Гриша. – Вот ты, Сергей, не веришь, а он вкуснее делается.

Габаев вздохнул и стал вспоминать, о чём они говорили.

– Так, а что за событие? – Клэр удивилась тому, как её кратковременное отсутствие вдохновило молодых людей на различные авантюры, в которые она не была ранее посвящена.

– Сегодня идём к актёркам. – С глазами, как искрящийся во время взрыва порох, в торжествующем предвкушении поделился с ней Корницкий.

– К актёркам, значит, – намеренно невесело сказала Клэр, изобразив болезненный вид. – Ты разве уже полностью окреп, мой друг?

– Поверь мне, друг, в этом деле важно лишь, чтобы одна часть твоего тела была крепка. – Все, кроме Фёдора и Клэр, залились смехом. Габаев ещё пытался некоторое время сдерживать хохот, но и он вскоре сдался.

– Это отвратительно, – заключила Клэр, скривив рот.

– Это природа, с которой тебе рано или поздно придётся примириться. Не будь ханжой. В твои годы я напрочь оставил все добродетели и пустился в жизнь весёлую, в жизнь блаженства и женских ласк. И если есть шанс оказаться под юбкой прелестницы, никакая рана не сможет мне помешать! Вот так!