– Может, хватит красться?

– Я хотел отлить. Не буду же я в самом деле нарушать твою идиллию своим журчанием.

– Какие манеры… Ты мне нисколько не мешаешь.

– И всё же. – Она уже было повернула назад, но вдруг замерла и всё же спросила: – Мне показалось или ты нарочно не дал мне сегодня стать мишенью для Сергея?

– О чём ты? – Демонстративно он вынул трубку изо рта и произнёс: – Играть со смертью с недавних пор вошло у меня в привычку. Не хотел, чтобы почести доставались кому-то ещё. Особенно такому, как ты.

Какое наглое и неприкрытое лукавство!

– Хочешь сказать, ты это сделал ради себя?

– Я хочу сказать, что ты ставишь себя выше других и думаешь, раз ты хочешь всем понравиться, то и все вокруг мечтают понравиться тебе, – ядовито прохрипел он, смотря ей в глаза сквозь мрак и снова закуривая трубку.

– А ты нет?

– Бесспорно, я ставлю себя выше других. Неэгоистичные люди пусты и бесцветны. Но я не из тех дураков, которые нуждаются во всеобщей любви. Да, и по большей части на людей мне плевать.

– Вот же совпадение: ты стал таким колким со мной именно после той ночи.

Лесов приблизился настолько, что стал ощутим тёплый запах дыма. Его взгляд был строгим, почти что осуждающим. На секунду Клэр стало страшно: что он собирается делать? Лишь самообладание позволило ей врасти ногами в землю и не сделать трусливый шаг назад.

– Вздор, после той ночи я стал прямолинейным. Ты всего-навсего лучше узнал меня. Поспрашивай у наших. В один голос скажут, что я вечно такой.

Компания снова собиралась в город. Подошло время, когда Белозёровы давали бал в честь приезда князя Багратиона. Нужно было прибыть в Петербург заранее, чтобы с дороги привести себя в порядок. В путь собирались исключительно молодые. Котов сослался на головную боль, Степан Аркадьевич остался по долгу службы помогать Малиновскому и приводить бумаги в порядок. Он всё ворчал, пока Клэр складывала вещи. Друзья посмеивались, слыша, как он читает ей нотации.

– Ну же. Перестань, дорогой мой Степан Аркадьевич. Я и сам знаю о том. Обещаю в споры не вступать и быть крайне бдительным.

– И осторожным! И прошу, не лезь к Лесову.

От неожиданности Клэр даже выронила из рук принадлежности для умывания и гребень. Леденящее возмущение прокатилось по всему телу и застряло где-то на кончике языка.

– Что? Он тут при чём?

– Он расспрашивал о тебе невзначай. Кем я тебе прихожусь и как давно ты на службе. Потом и товарищи мне говаривали, мол, не раз видели вас за болтавнёй ночью.

– И что с того?

– А то, что беседы ваши показались им не очень дружественными.

– Когда кажется, креститься надо, – проворчала она и насупилась, как дитя.

– Я тебе своё мнение сказал. – Степан Аркадьевич слегка дёрнул её за край рукава, притянул к себе ближе и испытующе заглянул в глаза.

– Я всё понял! Сомневаюсь, что он догадывается о чём-то.

Всю дорогу Клэр была молчалива. Казалось, что даже Лесов говорливее, нежели она. Бёдра крепко сжимали мохнатые бока Гликерии. Руки свободно лежали на седле. Взгляд устало тянулся от одного всадника к другому. Холод пронизывал до костей. Много раз она сетовала на то, что отправилась с ними, а ведь могла лежать в тепле под шинелью и слушать дивные истории Степана Аркадьевича. Как пошло шутили молодые люди, как грязно ругались они, наконец отделившись от старших по званию! Корницкий спросил о чём-то интимном, но она не ответила, только закатила глаза, всем своим видом показывая, что не желает поддерживать этот разговор.

Небольшая тёплая квартира Корницкого казалась царскими хоромами. Клэр была уверена, что наутро сляжет в горячке. От холода онемели пальцы на ногах и руках. Очень хотелось согреться травяным чаем, но вместо этого Габаев разлил вина.

– Может, хоть подогреем? – предложила Клэр, обняв себя руками.

– Жжёнки[211] бы.

– Хочу заметить, мы давно её не готовили. Будет крайне досадно, если такой чудесный напиток утратит популярность ещё в самом начале, – откликнулся Гриша из соседней комнаты. Стоило печке хоть немного прогореться, как он тут же встал напротив неё, чтобы погреть ягодицы и не отходил ещё очень долго.

– Так где фруктов взять? Тоже бы не отказался.

– А жжёнка – это?..

Вопросу Клэр не удивился лишь Фёдор. Или не показал удивления, чтобы не задеть. Он вообще никогда не обижал других своим мнением, считая, что каждый вправе думать и чувствовать по-своему.

– Ты сейчас всерьёз? Жжёнка – это ведь напиток богов. Самый что ни на есть гусарский напиток.

– Ты никогда её не пробовал? В училищах теперь с этим строго? – раздался у Клэр над головой голос Константина.

– Юнкера теперь не те… – с издёвкой произнёс Лесов, смакуя вино.

– Я буду рад однажды её попробовать, – поспешила ответить Клэр, проигнорировав поручика.

– По приезде в полк приготовим специально для тебя. Будет грустно, ежели тебя убьют, а ты так и не попробовал жжёнки.

– Да… – хором согласились остальные.

Они разошлись по комнатам. Клэр осталась в гостиной и прилегла на тот же небольшой диванчик, на котором спала в прошлый раз. Вино согрело внутренности, пусть и не сразу. Шерстяное одеяло кололось, но долгожданному сну это не помешало.

Клэр до колик в животе было смешно наблюдать, как каждый раз суетятся её товарищи, готовясь к очередному рауту. Она могла поклясться, что дамы при дворе Александра так не беспокоились о своём внешнем виде, как эти молодые люди. В ход шли всевозможные притирания, помады для волос, духи, от сильного запаха которых Клэр часто становилось дурно.

Корницкий с ночи позаботился о своих волосах и накрутил несколько прядей на папильотки. Утром он бережно и долго укладывал локоны.

Каждый достал новое бельё и почистил мундир. Клэр делала вид, что подшивает ментишкет[212], а сама краем глаза наблюдала, как в отражении Габаев искусно бреет лицо, обходя свои длинные роскошные чёрные усы.

На сборы ушло по меньшей мере три часа. В дверях взволнованно толпились семеро гусар. Клэр перенимала их привычки и всем своим видом показывала, что, как им, ей очень важно одобрение света и, в частности, юных барышень. Она поправляла топорщащийся накрахмаленный воротник, приглаживала гребнем волосы и всё время оглядывалась, словно боясь что-нибудь забыть.

Дом тех самых Белозёровых находился на другом конце города. Компания разделилась, поймав свободные экипажи. Клэр была вместе с Лесовым и Фёдором. Всю дорогу они ехали в тишине. Фёдор молчал, вероятно, из-за своей природной застенчивости, Лесов, потому что ему так хотелось, а Клэр, потому что заранее знала, что разговор выдастся бессмысленный. Она смотрела в окно, при качании касаясь плеча Никиты. По тому, как он периодически вздыхал, можно было догадаться, что подобные прикосновения ему неприятны. Клэр всеми силами старалась не обращать на это внимания.

Оба экипажа приехали в одно время. Корницкий и Костя Соболев вывалились из кареты, едва сдерживая смех и рвущиеся наружу слёзы. Как потом выяснилось, их повеселила шутка Габаева, сказанная с особой грузинской манерностью. Исай в силу своей юности её не понял, почесал затылок да и пошёл себе дальше, в то время как бывалые гусары, шедшие в обнимку, пытались унять неконтролируемый, сбивающий их с ног хохот.

Внутри их встретил любезный мужчина. Подозвал несколько человек из прислуги, чтобы те приняли у господ офицеров их вещи, а после проводил гостей в залу к хозяевам.

– Скажи, любезный, а их сиятельство князь Багратион уже прибыли? – спросил Исай, вытянувшись и нарочито понизив голос.

– С минуту на минуту ждём-с.

В глаза тут же бросились дамы. «Боже мой! Как они прекрасны», – думала Клэр, когда мимо неё в очередной раз проходили нарумяненные барышни. Одна краше другой. Камни и жемчуг теснили их тоненькие шейки. Головы украшали диадемы, перья и шпильки.