Рюмка оторвалась от сабли, взлетела так стремительно, что едва не коснулась потолка. Провернулась несколько раз вокруг себя. Ринулась вниз. Рука не дрогнула. Тут же направилась навстречу скользящему по воздуху стеклу.

Клинок рассёк его в центре. Ножка по-прежнему не отделилась от шляпки, но всё же раскололась, разлетаясь на мельчайщую сияющую крошку.

Кто-то посчитал, что она лопнула от сильного удара. Однако теперь Клэр была победителем, и судить её не имело никакого смысла. Пространство наполнилось радостными криками, ругательствами, визгами и роптанием. Клэр и сама вскрикнула от рвущейся наружу радости.

Она оглянулась на Малиновского и взглядом поблагодарила его за второй шанс. После отыскала Степана Аркадьевича. Вахмистр сбил руки, хлопая в ладоши от гордости.

– Решил не мелочиться с ножкой и разбить всю рюмку сразу? – вырвалось у Лесова, который почему-то оказался у Клэр за спиной. Как давно он стоял позади?

– Ура Константину за его упорство и дух! Ура нашим гусарам! – всё кричал без остановки пьяный Корницкий. – «Поведай подвиги усатого героя, о муза, расскажи, как Кульнев воевал, как он среди снегов в рубашке кочевал и в финском колпаке явился среди боя…»[210] – стал напевать он, и все тут же поддержали его задорное завывание.

– Может, в штосс сыграть? – тихо, точно боясь кого-то потревожить, спросил Фёдор, присев в углу на пустой бочке.

– Филя, ну какой штосс? Деньги лишние появились, что ли? – тут же вступил Габаев. – К тому же с Корницким играть – заранее дело гиблое.

– Неужто вы, милостивый государь, намекаете, что я нечестно играю?

– Помилуйте, любезный! Помилуйте! Я говорю это прямо.

– Хочется скуку развеять. Шалость бы какую сделать, да только не придумаю какую. – С весёлой физиономии Корницкого сошла хмельная улыбка.

Клэр принялась распивать с Исаем и Константином. На душе воцарился блаженный покой. Движения с каждым глотком становились все более неуклюжими, а речь – едва понятной.

– Костя!

Клэр обернулась и столкнулась взглядом со Степаном Аркадьевичем.

– О! Дорогой мой дядюшка. Угощайся! – вежливо протянула она кружку с вином к седым усам.

– Тебе уже хватит, дружок. Завтра подъём ранний. Если продолжишь пьянствовать, головы не соберёшь поутру, – всё тараторил он с притворным осуждением.

– Господа! Прошу м-нуточку внимания! Сергей Петрович согласился снова п-казать нам своё мастерство, – запинаясь, выкрикнул Корницкий и неуклюже вскарабкался на стог сена.

– Просим! – поддержали хором братья Соболевы.

– Доброволец? – ровно сказал Сергей. Он склонился над своим ранцем и некоторое время усердно в нём что-то искал.

Клэр стала поднимать руку вверх. Хотела вызваться. Хотела в очередной раз показать друзьям, из какого теста слеплена. По плечу пролетел толчок. Рука упала вниз, а за спиной раздался уверенный голос Никиты.

– Я сегодня побуду твоей мишенью.

– Кто только не мечтал сделать тебя своей мишенью, мой друг, – с любовью произнёс Габаев. – Прошу! – провёл он рукой, указывая на стену.

Пока Клэр возмущённо прожигала поручика взглядом, Лесов уже нащупывал спиной деревянные брусья, из которых была выстроена стена. Габаев развернул небольшой кожаный свёрток. Что-то в нём блеснуло.

– А с-слабо настойки в этот раз выпить вместо вина? – бросил вызов Корницкий не выпуская бутылку из рук.

– Вы, право, друзья, повздорили…

– Лесов? – словно требуя одобрения, обратился к нему Габаев, на что получил гордый кивок. – Ну как знаешь, брат.

– Ты, главное, не промажь, – попросил Никита и только сильнее прижался плечами к бревенчатой стене. Тёмные глаза зажглись. Через них было видно, как борется внутри страх с отвагою и как что-то глубокое, неистовое подобно столпу из дыма и пепла прячет душу во мраке.

Ротмистр одним глотком опустошил протянутую ему рюмку, поморщился. Вложил в левую руку короткие ножи. Правой замахнулся прицеливаясь.

Пока Клэр разглядела остриё, направленное в тело Лесова, Сергей уже совершил первый бросок. Нож воткнулся в бревно слева, чуть ниже рёбер. В первый раз девушка не успела испугаться. Всё случилось слишком быстро, да и алкоголь притупил чувства. Но на следующий бросок она смотрела в оба. Перестала дышать, боясь, и в то же время тайно желая увидеть, как один из этих ножей вонзится в молодое тело.

Следующий нож не заставил долго ждать. Резво полетел к своему брату. Глухо застрял в стене у бедра. Третий оказался чуть правее кисти.

– Не шевелись! – приказал Сергей и в то же мгновение метнул последний нож.

Лесов не моргнул, когда острый металл замер у его виска. Клэр же дёрнулась. Чуть привстала на месте от страха, но тут же опустилась обратно, переживая, что кто-нибудь это заметит.

– Браво!

– Вот чёрт! И как тебе это удаётся?! Лесов, ты там живой?

– Живее всех живых. – Тот театрально отстранился от стены, стараясь не задеть телом лезвия. Всплеснул руками, побуждая всех ему рукоплескать.

Лесов принимал восхищения, наслаждаясь тем, что снова оказался азартнее своих сослуживцев. Самодовольная ликующая ухмылка сделала лицо устрашающим. Молодость не боится смерти…

Он явно знал о том, что будет делать Габаев. Он знал и нарочно помешал ей встать на его место. Но почему? Этот вопрос терзал её весь оставшийся вечер. Что заставило его, зная об опасности, добровольно пойти на риск? Слепая уверенность в своих силах, жажда смерти или вера в судьбу?

– Братцы, а позвольте мне спеть! – вдруг раздался из-за угла бойкий, звонкий голос, который, вероятно, попросил позволения ради приличия, а не потому, что действительно ждал его от своих товарищей, поскольку тут же начал затяжную свою песню.

– Миланов… –  недовольно протянул Корницкий, который был его младше лет на десять, – избавь нас от сего несчастья. Вечер так хорошо начинался!

– Друг мой, ты несправедлив и жесток. Разве можно порыв страсти так на корню рубить?! Воля твоя, но я настроен решительно!

– Моя воля не слышать твоего кислого завывания.

– Почему сразу завывания? Да, стихи мои, возможно, не так хороши, как у моего братца, и уж тем более не лучше стихов Никиты, однако внимания заслуживают безусловно.

Клэр не прислушивалась к этому диалогу до тех пор, пока не прозвучала знакомая фамилия. Миланов! Это точно был не Пётр. Да и голос совершенно не похож на его. Должно быть, это муж Мари, который как раз находился на службе во время её пребывания в поместье.

Девушка с любопытством не сводила с него глаз. Такой же светловолосый, как и его младший брат. Но, пожалуй, цвет волос – это единственное, что делало их похожими друг на руга.

– Ну не Давыдов ты! Куда тебе! – вмешался Степан Аркадьевич. – Завтра ранний подъём, сударики мои! Коль хочется ещё кому-то погарцевать да песни поорать, милости просим за дверь. Там-то уж холод быстро отобьёт у вас желание открывать рот. Всех же остальных прошу на боковую.

Она снова не могла уснуть. Из избы никак не выветривался дым от табака. Пахло спиртным, мочой, сырым сеном. Кто-то, напившись, сидел в углу со свечой на бочке и шёпотом беседовал с товарищем по душам, покручивал усы, тёр глаза, борясь с дрёмой и допивая остатки из бутылок.

Клэр чувствовала нарастающее давление внизу живота, но выходить на мороз не было никакого желания. В очередной раз она пожалела о том, что не была мужчиной: некоторые спокойно справляли нужду прямо в доме.

Нехотя она вылезла из-под шубы, натянула сапоги и скользнула мимо храпящих, ворочающихся тел. Прикрыла лицо, защищая его от коварного холода. Старые ржавые петли протяжно застонали, но так никого и не разбудили.

Клэр тихо вышла, успела сделать лишь несколько шагов, когда недалеко от дома снова заметила знакомую недвижимую фигуру. На этот раз она знала наверняка: перед ней Лесов. С той самой ночи они так толком и не разговаривали, и больше всего она хотела сейчас остаться незамеченной. Но снег предательски захрустел под ногами, выдавая её.