– В этот раз хоть пристрелить не просит. – Корницкий даже в этой ситуации пытался сохранять жизнелюбие.

– Так это уже случалось с ним прежде? – Клэр смочила тряпку водой и приложила к горящему, покрытому испариной лбу Котова. Постепенно его судороги стали слабеть, а тело больше не сопротивлялось попыткам сослуживцев ему помочь.

– Спрашиваешь! Почти каждый месяц двадцатого числа наш Котов впадает в беспамятство. Иногда он старается не спать ночью вовсе, но, видимо, сегодня позабыл о своём проклятии.

– Это не проклятие! – возразил тот низким угрожающим голосом, наконец придя в себя. – Плата…

– Плата за что?

Котов поморщился и отвёл голову в сторону, не желая что-либо рассказывать.

– Глеб Алексеевич, дорогой, да расскажи уже мальчишкам. Не отстанут ведь, не слезут, – упрашивал Степан Аркадьевич, сидя рядом, – сколько ещё сможешь ото всех это скрывать?

Котов посмотрел сперва на вахмистра, а затем оглядел молодёжь. Было видно, что ничего рассказывать он не хотел, потому как каждое поднятое со дна памяти воспоминание причиняло ему невыносимые страдания. Он долгое время мялся, кусал губы и никак не мог произнести то первое слово, которое и начнёт его историю. Все с нетерпением ждали, вслушивались в каждый звук и всматривались в каждое движение лица.

– Что рассказывать… Это сейчас я в чине поручика, а когда-то был ротмистром. Мне однажды довелось командовать эскадроном, большая часть которого состояла из юнцов вроде вас. Двадцатого ноября восемьсот пятого наш эскадрон должен был выступить первым. Вопреки здравому смыслу Михаила Илларионовича, который не раз советовал обойти Мюрата и двинуть сперва артиллерию, наш молодой император решил, что более сведущ в вопросах войны. Мне пришлось следовать этому, – лицо его стало белым, а щёки задрожали от гнева, – абсурдному, идиотскому приказу! Мне пришлось вести толпу молодых гусар в тот адский котёл. Аустерлиц… – с болью выдавил он.

– И что произошло?

– Помню, как на заснеженном холме показалась конница Раппа. Мы кинулись на них с грозными победоносными криками, ещё не подозревая, что это был конец. Мы не знали, что кирасиры разделились, и пока наши солдаты неслись к одним, с правого фланга нас обходили другие. Мы оказались в западне и были разбиты. Никто не понял, как и что произошло, ведь всё случилось в один миг. Их было втрое больше нас. На моих глазах толпа всадников в золотой броне смяла совсем молодых и неопытных солдат. – Котов замолчал. Вместе с ним молчали и все остальные. Внутри всё оборвалось. – Все мы стали одной большой кучей напуганных зверей, – вдруг продолжил он, пытаясь удержать дрожь в голосе, и кадык его дрогнул. – Жестокость затмила всё человеческое, честь, достоинство, воинский устав… мы отсекали куски тел друг у друга, бились, как зверьё, грудью в грудь, даже не задаваясь вопросом, зачем мы это делаем. – Котов замер. – Кровь. Всюду кровь. Так много её было… В какой-то момент на всех нас обрушилась стена из пушечных снарядов. Ядра вырывали солдат из строя, кромсали, стирали в неразборчивую… Наполеону было всё равно, что на том поле и тех прудах, по которым мы бежали, всё ещё находились его воины. Победа имеет свою цену, но иногда она бывает неоправданно высокой.

– Кто-нибудь кроме тебя спасся? – спросил Константин, сочувствующе опустив голову.

– Из всего эскадрона? Немногие. Кажется, ещё с десяток человек. Меня сильно контузило. Двое суток я пролежал в госпитале. Лишь когда очнулся, мне рассказали, что случилось и как закончился бой. Сам же я этого не помнил. Уже много лет, почти каждый месяц я вспоминаю Аустерлиц. Оттого и мой крик. Это напоминание о том аде, в котором однажды мне довелось побывать.

Клэр стало искренне жаль поручика Котова. Да и не только ей одной. Мельком она оглядела сидящего рядом Фёдора, Исая и Степана Аркадьевича. Их лица помрачнели, а к глазам подступили слёзы. Каждый в ту минуту представил себе то, о чём рассказал Котов. Сам же поручик сидел лишённый каких-либо чувств и сил, сморщив лоб. Его измученный взгляд вдруг стал смиренным и ко всему безразличным. Видимо, он давным-давно выплакал все слёзы, что в нём были.

На квартире Корницкого Клэр с товарищами жила уже больше двух недель. Изо дня в день они хаживали по кабакам и трактирам, заходили после спектакля к актрисам и приводили их к себе в жилище для совместных любовных утех, пропивали свои сбережения, проигрывали их в карты, заходя в гости к дальним знакомым и увеличивали свои долги. Клэр вела себя более рассудительно, хотя и разделяла ту разгульную жизнь, что и её друзья.

Временами Степану Аркадьевичу было тяжело сдерживать её буйный нрав и беречь кошелёк от подобного рода чудачеств. В какой-то момент девушка даже решила, что никому и в голову не придёт заподозрить её в маскараде. И лишь одно никак не давало ей покоя. Разговор с Лесовым той ночью.

Что значили его объятия? Догадывался ли он о том, что она скрывала? Уже долгое время они обходили друг друга стороной, обмениваясь лишь неловкими немыми взглядами.

В один из вечеров, который гвардейцы, за исключением Клэр, Фёдора и Степана Аркадьевича, весело проводили в компании привлекательных и крайне распущенных женщин, пьяный Корницкий расхаживал нагим по дому с дымящейся трубкой во рту в поисках целой бутылки. По его телу стекали капли пота, несмотря на то что в квартире было до чёртиков холодно. Клэр из последних сил не отводила взгляда от его стройной обнажённой фигуры, чтобы не показать своего смущения и не вызвать лишнего подозрения.

– Ладно, эти двое. Но ты-то! – обратился Гриша к Клэр, схватив её за манжеты рубахи. – Идём, там и для тебя красотка найдётся. Что попросту тут штаны просиживать?

– Оставь парня, Гриша, – заступился Степан Аркадьевич, не дав Клэр ответить самой.

– Я лишь пришёл сказать, что сейчас за этой стеной будут распивать вкуснейшее красное бордосское, которое я достал с немалым трудом. – Гриша подошёл к Клэр ещё ближе, наклонился, словно намереваясь поведать какой-то секрет, и девушка, не сдержавшись, отвернулась. – А знаете ли вы, юнкер, что когда пьёшь красное бордосское прямиком с груди прелестницы, то оно магическим образом становится ещё слаще? – Корницкий перешёл на шёпот и облизнул пересохшие губы, как если бы на них оставалась последняя капля того самого вина.

– Прикройтесь, штабс-ротмистр! Нехорошо тут всем срам свой напоказ выставлять! Пойдите лучше позабавьтесь с остальными. Вон какие крики из комнаты доносятся. Верно, без вас никак.

Корницкий обиженно фыркнул, но тут же понял, что одним ртом будет меньше, а значит, и наслаждение его продлится дольше. Он прошёл к окну, взглянул мельком в зимнюю мглу, словно хотел в ней что-то разглядеть, и направился обратно в созданное им царство удовольствий.

24 февраля 1812 года. Пришло время возвращаться в полк.

В последний вечер никто не стал собирать рюкзаки и сумы. Все как можно дольше хотели наслаждаться заслуженным отпуском. Около четырёх часов дня офицеры принялись седлать лошадей. Гулкий топот раздался подобно майскому грому и пронёсся вниз по лестнице. Тяжёлые шубы и шинели делали из ловких гусар неповоротливых медведей. Узенький коридорчик, что вёл к выходу, казался теснее обычного.

Петербург накрыло белой снежной пеленой. Даже бродячие собаки не казали носа на улицу в такой мороз. Прятались в подвалах с крысами. Небо слилось с землёй. Глаза слепил яркий свет, отражавшийся от снега.

Клэр вышла одной из первых. Ей пришлось крайне долго возиться с кожаными ремешками на седле Гликерии. Руки немели на морозе, но до последнего не выпускали клятые крепления. Лошадь нуждалась в уходе. В достойном уходе, который Клэр ещё в силу своих возможностей не могла обеспечить. Заниматься верховой ездой в своём мире – это одно, другое дело – самостоятельно почистить и подковать своенравное животное.

Парадёр Лесова стоял через одну лошадь от Гликерии Клэр. Девушка мастерски притворялась, что ничего необычного не произошло. Подумаешь, два молодых человека распивали мадеру в пустой гостиной; подумаешь, обнимали друг друга так, словно были знакомы уже много-много лет… На глазах у всех они и прежде не особо ладили, не говоря уже о том, чтобы быть лучшими друзьями. Но то и дело девушка выглядывала из-за белых боков своей Гликерии, надеясь на ответный взгляд.