– Ради забавы? Ха!.. Напротив, я делаю великое дело и приношу себя ему в жертву.

– Это какое же? – Грустный смешок сорвался с губ Клэр.

– Спасаю двух недальновидных людей от неизбежного несчастья и разочарования, которое со временем настигает таких в семейной жизни. Никто так не ненавидит друг друга, как супруги, живущие вместе и без любви.

– С чего ты решил, что ты их спасаешь? Разве ты не рушишь чужие жизни, исходя лишь из собственной прихоти? Не тебе ведь жить с ними под одной крышей, в конце концов.

Клэр чувствовала, что заходит слишком далеко. Её голос едва ли не дрожал, но она упорно продолжала притворяться, что её это совершенно не трогает. По повисшему в воздухе напряжению и затянувшемуся молчанию Никиты становилось ясно, что за причинами поведения поручика кроется нечто трагичное для самого Лесова. Нечто, о чём он никогда и никому не признается и что будет тяготить его до последнего дня.

– С того, что если бы эти двое составляли несчастие лишь друг другу…

Это сказал мальчик. Не мужчина, не гусар лейб-гвардии, а ребёнок: обиженный, раненный теми, кто должен был его беречь. Дни, которые должны были стать для него самыми светлыми в жизни, пропитались страхом, отчаянием и болью.

Клэр нечего было ответить. Жестокий и на первый взгляд чудовищный поступок в одно мгновение вдруг обрёл иной смысл. В словах Лесова прозвучала разрушающе горькая правда, которую не каждый способен принять. До этого объяснения Клэр считала его ужасным человеком, совершающим подлые, непростительные вещи. Разве не у одного бога есть право вмешиваться в судьбы двух влюблённых и заставлять их страдать?

Возможно, именно за это, за естественную потребность говорить людям неприятную правду его так часто называли мерзавцем и подлецом. Конечно, его действия можно расценивать по-разному, но именно в эту минуту Клэр хотелось извиниться за свои предосудительные мысли.

Губы сжались от стыда и неловкости. Слова превратились в груду камней и застряли в горле, не давая вдохнуть.

– Пей ещё. Не стоит меня стесняться.

– Прости, если мои слова тебя задели или обидели. Я… я всё равно считаю это скверным. Однако клянусь больше не осуждать тебя. И не слушать сплетни, которые про тебя распускают. Вот… – наконец пролепетала Клэр, набравшись храбрости.

– Вот же спасибо.

– Так если дело не в Катрин, то в чём?

Лесов перевёл тяжёлый взгляд с холодного окна на Клэр. С интересом оглядел её и, только когда тишина сделалась невыносимой, произнёс:

– Не знаю… ночь другая сегодня. Замечал ли ты когда-нибудь, что одна ночь отличается от другой? – Он сделал ещё шаг к окну.

– Отличается? Ночь как ночь. – Она пожала плечами, допивая остатки мадеры. – Тьма всегда наступает после захода солнца и по природе своей одинакова.

– Вот и большинство людей не замечает… А ведь день каждый раз новый. Пасмурный, холодный и грозный или солнечный, тёплый и нежный. Почему же для ночи должно быть исключение? Я часто ложусь поздно, либо вовсе не ложусь, чтобы увидеть эту разницу. Чтобы почувствовать её. Можешь взглянуть. – Он едва заметно дёрнул рукой, подзывая Клэр к себе. – Всмотрись в небо. Видишь?

Клэр подошла к поручику, и на миг ей показалось, что от него исходит тепло. Энергия, невидимая глазу. Он показывал ей мир таким, каким видел его сам. Прекрасным и жестоким.

Девушка с любопытством вгляделась в темноту за стеклом. Прищурилась. Впилась глазами в улицу ночного Петербурга. В витиеватый узор домов. В дым, валивший из труб. В очерки скованной льдом Невы.

– Сегодня светло, несмотря на весь мрак вокруг, – почти мечтательно произнёс он. – Стоишь иной раз у окна и вдруг понимаешь, что потерял счёт времени. Сколько стоишь? Пару минут? Час? Ночная красота украла это время, но взамен дала что-то большее. Быть может, даже навсегда изменила тебя самого.

– Ты прав, сегодня светлее, чем обычно. Прежде я этого не видел. Или просто не замечал.

– И отчего ночь оказалась в такой немилости?.. Почему мы не проживаем свою жизнь ночью и не спим днём? Почему люди поскорее желают уснуть? Чтобы не видеть в темноте свои выдуманные кошмары? Взять, к примеру, животных. Множество диких тварей выползает из своих нор именно ночью. Лишь они понимают всю прелесть этого времени.

– Но ведь дело же не только в ночи, верно?.. – тихо спросила Клэр, на что Лесов промолчал. – Боже! Забудь, это всё алкоголь. Мне не нужно было пить столько. Прошу, забудь!

– А знаешь… ты мне кое-кого напоминаешь… Да, одного юношу, с которым я некогда был очень близко знаком. Такой же скромный, наивный и доверчивый. Хотелось бы верить, что в отличие от него тебе удастся сохранить в себе эти качества.

– Ты говоришь о себе?

– Признаться, в первую встречу я ничего особенного в тебе не приметил. – Молодой человек быстро повернул голову и смерил собеседника оценивающим взглядом. – Однако после… мне стало интересно за тобой наблюдать. Ты не похож на других. Твои глаза говорят, даже когда ты молчишь. Соглашусь с тобой: я действительно в своей поэтической манере решил посетовать на жизнь. Видишь ли, я подобен ночи. Многие не хотят иметь со мной никаких дел, ибо думают, что я негодяй. В моих словах звучит неприглядная и никому не нужная правда.

– Но ведь ты сам провоцируешь их. Сам делаешь всё, чтобы тебя ненавидели.

– Нет. Они так думают. Во мне видят дурное и верят первому впечатлению, ты не стал исключением. – По комнате разнёсся глубокий вздох, а через секунду – рваный смешок. – Будет сокрушаться, мой друг! Нет ничего прекраснее братской дружбы, и я бесконечно рад, что сегодняшний разговор подарил мне ещё одного брата. Позволь обнять тебя.

Клэр не заметила, как оказалась в объятиях Никиты. Сильные руки крепко обхватили её за плечи и сжали так крепко, что она не могла вдохнуть. Зашелестели широкие рукава рубахи. На груди поручика было тепло и уютно, и на мгновение Клэр ощутила какой-то необъяснимый покой.

Одни в пустой комнате. Они стояли так долго, что Клэр сделалось неловко от такой близости. Тело оцепенело, бросило в жар от переполняющего смущения. Ноги словно вросли в пол. Сердце сжалось, закололо, а после, казалось, и вовсе перестало биться. Голос разума умолк.

Внезапный, почти инстинктивный страх разоблачения заставил Клэр наконец очнуться.

– Довольно! – горячо воскликнула девушка и оттолкнула поручика.

Догадался ли он, что Клэр – женщина?

Было сложно не чувствовать на себе тяжесть его прожигающего взгляда. С минуту оба переводили дыхание и молчали.

Из соседней комнаты вдруг раздался вой. Громкий, нарушивший тишину крик заставил молодых людей вздрогнуть и испуганно оглянуться на дверь.

– Ночь двадцатого, – коротко, без каких-либо объяснений сказал Лесов и выбежал из гостиной.

Клэр замешкалась, но только Никита успел скрыться за дверью, она тут же побежала за ним. По пути неуклюже врезалась в стул, и тот с грохотом опрокинулся. Слишком неожиданно покой сменился хаосом.

– Просыпайтесь! Живее! Сегодня двадцатое! – повторял Лесов, добираясь до кричащего во сне приятеля. – Держите его! Держите!

Сперва за столпившейся кучей полусонных гвардейцев Клэр могла разглядеть лишь дёргающиеся в судороге ноги. Кто-то, упав с кровати, взревел точно одичавший зверь, задыхаясь от собственных стонов. Голос надорвался, стал хриплым, и наконец, после нескольких вырвавшихся слов, девушка поняла, что это был Котов.

Это он кричал, не щадя горла. Это он без разбору размахивал руками, задевая своих товарищей. Искажённое пунцовое лицо походило на лицо безумца. Глаза закатывались и не видели обеспокоенных, окруживших его друзей.

Клэр осталась в стороне. Подойти ближе не решилась. Она смотрела на происходящее беззвучно, внимательно, с нескрываемой опаской.

– Что с ним? – сорвалось у неё с губ, но крик тут же заглушил её робкий голос.

– Не стой! Принеси воды. – Степан Аркадьевич сдвинул её окаменевшее тело с места и толкнул в сторону гостиной. Клэр вновь напоролась на проклятый стул. Выругавшись, она схватила кувшин с водой со стола и вернулась назад.