– Степан, а ты же как? Давай с нами! – Корницкий отвлёкся от рыжего коня, повернулся к вахмистру и дружелюбно, с какой-то дурацкой мечтательной улыбкой, продолжил: – И твоему мальцу сподручнее будет. Ты крайне редко жалуешь меня своим визитом, – обиженно припомнил он.

– Благодарю за приглашение, Гриша. Да только ведомо мне, какие вы там игрища устраиваете изо дня в день. Я для таких дел не пригоден. Только мешать буду. А мой сконфуженный вид будет вас только сердить.

– Это какие ещё игрища? Всё в рамках приличия, да и никто из наших не жаловался, – засмеялся молодой человек, затягивая кожаные ремни на седле.

– Видно, в вашем возрасте слово «приличие» понимается иначе, чем в моём.

– Будет тебе, Степан Аркадич!

– В гости-то зайти можно, но как только вы…

– Так и быть, пощадим мы твои седины, дорогой друг! – Корницкий радостно высмотрел стоящего за Степаном Аркадьевичем юнкера. – Ну а ты что?

Всё внимание Клэр было сосредоточено на седле, которое она никак не могла закрепить должным образом.

– Костя? – позвал Корницкий настойчивее.

– Что? – рассеянно пропищала она.

– Считаешь ли ты, что удовольствия могут быть постыдными? Будет ли душа моя обречена на божью кару за любовь, которую бесконечно желает получить грешное тело?

– Любовь – это прекрасно, разве можно за неё карать? Однако если этой любовью причиняется вред другому…

Клэр не успела закончить свою мысль, как резко разразившийся смех заглушил звук её голоса.

– Вот тебе раз! Послушай, Лесов! – крикнул Корницкий, нарушив ночную тишину окончательно. – У нас ещё один философ появился. Теперь, мой друг, тебе не будет так одиноко.

Клэр с любопытством подняла глаза на поручика. Его лошадь была уже осёдлана; он вёл её прочь от стойла в непроглядный мрак вдоль казарм. Никита с сомнением взглянул на юнкера. На издёвку Корницкого он ничего не ответил, по всей видимости привыкши к подобному его поведению. Клэр попыталась снова поймать ледяной взгляд поручика, но не смогла. Лесов безразлично проехал мимо.

Наконец все были готовы к отъезду. Стояла глубокая ночь. Кругом тишина. Ни ветра, ни метели. Лишь гулкое ржание да довольное фырканье коней. Необычайно яркая луна, повисшая в усеянном серебряными стёклышками небе, была похожа на перламутровую раковину в морской глубине. Наверное, каждый из офицеров оставался крайне рад, что для отъезда назначили именно этот день. На постой у Корницкого оставались Лесов, братья Соболевы, Габаев, Фелицин, Котов, Степан Аркадьевич и Клэр. Все офицеры были примерно одного возраста, за исключением, конечно, Степана Аркадьевича и Котова. Присутствие же последнего Клэр никак не могла себе объяснить.

Он выглядел старше большинства мужчин, вёл себя сдержанно, почти ни с кем не разговаривал, а когда разговаривал, складывалось ощущение, что он делает это наперекор своим желаниям. И только потому, что наступала та самая неизбежная необходимость говорить. На вид ему было больше тридцати. В светлых волосах можно было разглядеть свинцовые пряди. Взгляд поручика казался лишённым малейшей радости; совершенно потухший и безжизненный. К слову, хмурым он мог выглядеть во многом из-за густых и тёмных бровей. Клэр решила, что он из влиятельного дворянского рода и его поведение – лишь результат заносчивости, присущей знати. Порой Котов смотрел на Клэр испытующе и даже с укоризной. Она читала на его лице признаки недоверия. Нет. Он не мог догадываться о её секрете. Это просто паранойя.

По дороге в столицу Клэр молча изучала товарищей. Они трещали наперебой, и порой за их весёлостью Клэр не слышала даже собственных мыслей. Невзирая на холод, ехали бодро. Кто-то даже не прятал уши под шарфом, чтобы на фоне остальных казаться красивее. Корницкий всю дорогу выкрикивал пошлые анекдоты, вызывая смех у товарищей. Клэр прежде нигде не слышала таких изощрённых ругательств, как среди своих новых друзей.

Путь показался намного короче, чем пару недель назад, когда Клэр проходила по этой дороге со Степаном Аркадьевичем. И то ли большую роль сыграла компания, то ли шли они совершенно иной тропой, и девушке только казалось, что она примечала знакомые пролески и постоялые дворы, что текли по разным сторонам.

Выглянули первые рыжие огоньки уличных фонарей. С радостным свистом колонна всадников заметно ускорилась. От холода Клэр с трудом разгибала пальцы, обвитые поводьями. Новость о том, что они вот-вот окажутся в тепле, бесконечно радовала: девушка выглядела и чувствовала себя ужасно уставшей.

– Прошу, господа! Прошу, проходите, места всем хватит, – поторапливал Корницкий низким голосом, пропуская своего денщика в узкий коридор, который вёл на второй этаж. Тощему бедолаге с тяжёлой сумкой в руках, которую он едва смог снять с навьюченной лошади, ещё требовалось на ходу отыскать ключи от квартиры, чтобы его дорогой Григорий Александрович ни минуты не ждал у двери.

Клэр едва поспевала, пытаясь в толпе пройти длинный пролёт с крутыми ступенями и не покатиться кубарем. Несколько раз чьи-то локти больно врезались в её бока, и она молча морщилась, хотя удары были довольно болезненными.

– Mon cher, ne retardez pas les autres. Allez, allez![204] – повторял хозяин дома.

Клэр боролась со своими предубеждениями относительно Корницкого. Как в одном человеке могли уживаться и гордыня, и простота? Услышав его речь где-нибудь на улице, легко можно было определить, что он из высшего общества. Он от всего сердца желал видеть в своём доме как можно больше друзей, но преподносил это в такой манере, словно снисходил до них. Это раздражало и воодушевляло одновременно.

Наконец все протиснулись в узкую дверь квартиры и с ликованием швырнули тяжёлые сумки на паркет. Денщик метнулся к печке, которая находилась в соседней комнате, оборудованной под столовую, чтобы разжечь огонь. Когда у него это наконец получилось и квартиру озарил свет зажжённых свечей, Клэр наконец огляделась. Не пёстрый дворец, не богатая усадьба, но для дежурной квартиры, в которой бывают не так уж часто, весьма достойно. Прекрасная меблировка, чудесный обеденный стол, за которым без особого труда могли поместиться все члены компании, высокие арочные окна и небольшая хрустальная люстра, которая, несмотря на всё количество подвесов и бус, не могла похвастаться блеском из-за толстого слоя пыли и паутины.

– Пожалуйте! Занимайте места, какие больше приглянутся. Лесов, знаю, на тебя та комната с окнами, выходящими на набережную, в прошлый раз произвела сильное впечатление.

– Скорее не комната, а вид из неё, – поправил молодой человек.

– Насколько помню, ты не отрывался от той актриски из театра Казасси. – С губ Гриши сорвался смешок. В ту же секунду кто-то присоеднился к нему из соседних комнат. Было в этих усмешках что-то тёмное и порочное.

– Ты и сам остался не без дела.

За всё время их знакомства Клэр впервые заметила на лице Лесова широкую улыбку, показавшуюся ей странной и даже противоестественной.

– Две прекрасные польские сестрички, – сладко протянул Корницкий, точно говорил о хорошо приготовленном жарком, а не о женщинах.

– Слыхали, братцы? Как-то захожу к себе в назначенный час с прехорошенькой девицей. К тому времени все должны были уже освободить дом. Открываю дверь, а там картина… Корницкий держит за ляжку светленькую fille[205] и стонет, да так сладострастно, словно сонет выдавить пытается. – Глаза Лесова вдруг загорелись. Желание одержать верх в словесной перепалке побуждало его действовать решительно и жёстко. – И пока вторая лежала на кровати с кислой миной, он из последних сил пытался ублажить ту, что помоложе. По всей видимости, бедняжка думала, что дело чем-то кончится…

– Я думал, что смогу осчастливить и её! – сконфузившись, тут же попытался оправдаться Корницкий.

– Право, право, господа! Вам непременно нужно было видеть её лицо в тот миг! Лица всех троих. – Лесов мрачно рассмеялся.