Кривляния Гриши были виртуозны. И чаще всего они забавляли, нежели раздражали. Фёдор смягчился, и все рассмеялись.

Так или иначе любые разговоры заканчивались обсуждением женщин, их природных достоинств и приобретённых с годами недостатков. В самых красочных подробностях мужчины один за другим рассказывали о своих победах в любовных баталиях. Поначалу Клэр молча краснела и прятала раскалённое от стыда лицо. А после, сама того не заметив, уже поддакивала офицерам, постепенно вливаясь в их круг.

Всю следующую неделю Клэр и Степан Аркадьевич продолжали ходить по утрам в лес. Клэр рубила деревья, всякий раз представляя лица людей, причинивших ей боль. В какой-то степени это исцеляло. С каждым днём кожа на её ладонях грубела, как сталь закалялся характер. Тяжёлой работой она гасила внутренний гнев, обтачивала терпение. И заполняла образовавшуюся в душе пустоту простыми заботами. Из разбитой одинокой девушки без прошлого и будущего, имени и надежд она постепенно становилась человеком, имеющим самое важное в жизни – независимость, уверенность в собственной силе и непреодолимое желание бороться за себя и других, чего бы это ни стоило.

– Держи. – Степан Аркадьевич протянул чуть отдышавшейся после работы Клэр вторую саблю, которую тайком прихватил с собой.

– Что это значит? – спросила она, опустив взгляд.

– Теперь можно поупражняться.

– Я ведь только закончила рубить этот здоровый ствол…

В ответ раздался нервный короткий смешок. Лицо Клэр вытянулось от удивления.

– Так ты устала? – Степан Аркадьевич поправил ус и прислонился к дереву.

– Устала? – нервно сдерживая смешок, бросила она. – Да я еле руки чувствую, не говоря уж о спине, которая вот-вот отвалится.

– Если откажешься, другой шанс выпадет очень не скоро.

Клэр тяжело вздохнула и, вскинув голову, закатила глаза. Небо хмурилось, а над мохнатыми синими макушками елей виднелись тучи. Ей понадобилось время, чтобы привести дыхание в норму.

– Хорошо.

– Хорошо?

– Начнём занятия сейчас, если вы полагаете, что я готова.

Степан Аркадьевич снова протянул Клэр саблю.

– Однажды ты упоминала, что обучена этому делу?

– Да. У меня был неплохой учитель. Но мы тренировались на шпагах.

– Значит, мне не придётся объяснять тебе азы? – Клэр настороженно взялась за эфес[203], вытащила клинок из ножен и быстро приняла боевую стойку. – Хорошо. Тогда нападай!

Клэр отдала должное Степану Аркадьевичу: с последней дуэли её хватка действительно стала лучше и крепче. С пару секунд она рассматривала металл, привыкала к нему. Наконец, обойдя соперника, сделала первый выпад. Без какого-либо труда Степан Аркадьевич отразил удар. Последующие он так же блестяще парировал, предугадывая каждое действие девушки.

– Неплохо… для барышни, – дразнил он.

– Если бы я не была такой уставшей…

В этот момент Степан Аркадьевич воспользовался вниманием Клэр к клинкам, подошёл ближе и приставил кинжал к её животу.

– Это нечестно!

– На войне умирают, потому что устал, потому что задумался, потому что возомнил, что сильнее врага. Самоуверенность и невнимательность могут стоить солдату жизни. Ведь когда ты уверен в себе, то не цепляешься за жизнь. Ты должна смотреть не только на саблю. Смотри по сторонам, наблюдай за тем, что позади и впереди. И самое главное – не полагайся на честь, в бою её нет.

Переводя дыхание, Клэр не отрывала глаз от кинжала. Принять то, о чём говорил Степан Аркадьевич, то есть жестокость и бесчестье, было гораздо сложнее, чем ей казалось.

На лице учителя расцвела снисходительная улыбка. И без того мягкий заботливый взгляд сделался по-отцовски ласковым, точно любое слово или действие Клэр приводило его в состояние полного умиления.

– Давай ещё разок. Чего нос повесила? Всему тебя обучим! И стрелять, и колоть метко будешь. Ко всему прочему ты должна знать, как ухаживать за оружием… Я подчеркну: у-ха-жи-вать, – почти пропел Степан Аркадьевич. – Сабля для гусара – вторая женщина; ей забота нужна!

– Как скажете, Степан Аркадьевич.

– Ах, Константин! – покачал он головой. – Редко вижу, как ты улыбаешься…

– Значит, не столь часто случаются поводы для искренней радости.

– Право слово, чудная ты барышня. Давно узнать хотел, есть ли жених у тебя?

– Не знаю, можно ли назвать его женихом. Ко мне он не сватался; да и не к кому… Родителей ведь у меня нет. В любви клялся, а на деле… – Клэр понурила взгляд, не то от досады, не то от обречённости. Хрупкие воспоминания теперь ощущались стеклянной крошкой на зубах. Внутри заныло. Мерзко, болезненно.

В чертах девичьего лица отразилось смятение, когда она задумалась над тем, в каком опасном положении оставил её князь Равнин. На что он надеялся, когда отправлял её, юную девушку, одну на корабле, полном незнакомых людей, а в особенности матросов, у которых на уме могло быть всё что угодно? Столько времени минуло, а он так и не отыскал следов рыжеволосой беглянки.

– Почему ты не с ним? – пересилив неловкость, спросил вахмистр. – Ему вообще известно, где ты сейчас и с кем связалась? Ему ведомо, какую жизнь ты ведёшь? – Клэр взглянула на гусара с невыразимой тоской, едва сдерживая слёзы. – Извини. Не стоило мне спрашивать…

– Нет, всё в порядке. Он обещал найти меня, да только всё ещё не нашёл, как видите… Кажется, мне уже давно пора было сказать, что вы с ним знакомы.

– Знаком? – Степан Аркадьевич удивлённо вскинул бровь.

– Вечером, когда мы с вами только прибыли в полк, вы с товарищами обсуждали князя Равнина.

– Голова моя бедовая. Помилуй бог!.. Михаил? – горячо воскликнул Степан Аркадьевич, на что Клэр лишь стыдливо закивала.

Некоторое время они простояли в молчании. Посреди леса оно казалось особенно громким. Вахмистр сделался угрюм и стал тревожно оглаживать мундир по швам. Клэр тёрла окоченелые, покрасневшие на морозе руки и никак не могла для себя решить, стоит ли ей рассказать Степану Аркадьевичу больше, чем уже успела.

– Не моё это дело, да и лезть тебе в душу, голуба, я не стану. Ситуация весьма… необычная. Одно лишь могу сказать. Я Михаила Александровича давно знаю. Лет шесть как. И могу заверить в следующем: если он пообещал, что найдёт тебя, то слово своё сдержит, будь покойна! Если до сих пор не нашёл, значит, и причина тому веская имеется.

– Хочется верить, что так оно и есть.

Вечером того же дня все господа принялись переезжать. Кто на квартиру к Корницкому, кто в съёмное жильё. За пару недель Клэр сблизилась с некоторыми офицерами и даже вошла в круг их друзей. Поначалу она решительно хотела искать жильё со Степаном Аркадьевичем, но упрямый штабс-ротмистр всё же убедил её опекуна отпустить Клэр с ними. Она полагала, что её настойчивый отказ может вызвать подозрение, потому после недолгих уговоров была вынуждена согласиться. Сам Корницкий был из очень знатной и богатой дворянской семьи. Его родовое имение располагалось недалеко от Москвы, в то время как в столице родители приобрели ему достаточно просторную квартиру на Мойке. Наведываясь в Петербург, он и вся их весёлая компания часто устраивали в этом жилище настоящие вакханалии.

Сборы. Господа с особой аккуратностью складывали нижнее бельё, мундир и прочую одежду. Прачка находилась в соседнем доме всё на той же набережной Мойки, но была не самой лучшей. После неё, как правило, можно было недосчитаться пуговицы на мундире, обнаружить неотстиранное пятно или, напротив, дыру от слишком усердного трения. Офицеры прибегали к ней только в экстренных случаях. Потому и заботились о своей одежде самостоятельно и с особым трепетом.

На руках уже были бумаги, которые позволяли всей компании покинуть полк, и единственное, что оставалось, это подготовить к дороге лошадей. Каждый осмотрел своего четвероногого товарища, накормил, протёр уши, оседлал. Клэр во все глаза смотрела на остальных и втайне копировала порядок их действий.