«С возвращением» — приветствовал меня Черноглазый.

Я ждал, что сейчас он выдвинет свои условия, но он исчез.

Вероятно, таким и был его план — убедиться, что я заглотил наживку, и свалить, ведь теперь я сам буду за ним бегать. Он не ошибся — в эту минуту я готов был согласиться на что угодно, лишь бы получить ответы на свои вопросы и ещё раз пережить погружение в тот мир. Мне… понравилось.

Я прислушался к себе и почувствовал магию, невиданную, дикую, но так гармонично влившуюся в меня. Она не причиняла боли. Она дополняла мою суть. Пульсировала в венах вместе с кровью, распутывала скомканный клубок мыслей.

Другая магия, не похожая на всё, что я знал до того.

Всеобъемлющая, безграничная мощь.

Я торопился испробовать, на что теперь способен. Глубоко за полночь, когда Лорна крепко уснула, приняв своё снотворное, я пришёл к ней. Во сне она была похожа на обычную усталую, больную женщину, а не на смертоносную ведьму. Ночные тени сгладили жёсткость её чёрт, а цепкий взгляд таился за шторами век.

Я притронулся к остриженной голове Лорны, и магиятого местахлынула в неё, как вода в сосуд. Её наполняла энергия. Её наполняла жизнь.

Утром я спросил у мамы, как её самочувствие.

«Хорошо, милый» — сказала она.

29 сентября 2009.

Я приходил к ней каждую ночь, а ближе к утру убирался к себе, чтобы валяться в постели до обеда, пытаясь оклематься. Быть «проводником» оказалось непросто, словно раз за разом пропускаешь через себя высоковольтный заряд.

Нагрянули побочные эффекты, куда хуже, чем всё, что происходило со мной прежде.

Остаток ночи я корчился в жуткой агонии: у меня начались галлюцинации, мерещились какие-то голоса и сам Черноглазый, голова раскалывалась, трясло, тошнило кровью. Было до смерти страшно. Я думал, что мне конец, что мои мозги и внутренние органы от взаимодействия с этой магией превратились в кисель, но с рассветом всегда проходило.

Лорна почуяла, что со мной что-то творится, и я быстренько состряпал себе некрасивую, но правдоподобную легенду:

Прости, мам. Стыдно, конечно, в этом признаваться, но у меня, наверное, проблемы с алкоголем. Отец научил. Это всё его гены, а от наследственности никуда не денешься. Зато с Шейном у нас теперь куда больше общего. Старик мог бы мной гордиться. Я преуспел хоть в чём-то, ему понятном.

Лорна расстроилась, но кричать не стала. Потрепала меня по волосам, как всегда делает, когда пытается поддержать. Сказала, что мне стоит расслабиться. Всё будет хорошо. У неё ремиссия. Мой «избыточный драматизм» уже ни к чему.

«Избыточный драматизм», вот.

Надо это запомнить.

31 октября 2009.

Магия того мира совсем иссякла, оставив после себя сосущую пустоту и невыносимую жажду.

Наверное, это похоже на ломку:

Я изменился — стал раздражительным (больше, чем обычно), отстранённым, потерял ко всему интерес. Мой характер никогда нельзя было назвать лёгким, но сейчас даже мне самому с собой сложно. Хочется утопиться в реке. Не знаю… Выйти из тела, из своей головы и отдохнуть от марева мыслей.

Желательно в тот мир. Снова ощутить ту невесомость, которую даёт свобода от бренной оболочки. Блаженство, доступное лишь в небытие.

Я понадеялся на терапевтический эффект от похода на остров. Джуди всегда помогала мне выпутаться из своей тьмы, облегчала симптомы, но не тут то было. Неловкая какая-то вышла встреча.

Странно, что Джуд вообще сегодня пришла. Я особенно не рассчитывал её увидеть, думал, что мелкая, скорее всего, носится по городу и выклянчивает конфеты, как и все нормальные дети. Она же ещё ребёнок? Или уже считается подростком? У неё, вроде как, недавно был день рождения. Сколько ей исполнилось — четырнадцать или пятнадцать? Спрашивать стыдно, а на точную дату на могиле я внимания как-то не обращал. В любом случае, переходный возраст не за горами. Я в то время ненавидел весь мир и особенно себя.

А что-то изменилось? Я всё такой же придурок. Прискорбно.

Джуди примчалась после того, как обошла всю округу и напопрошайничала кучу сладостей. Из её пластикового ведёрка в виде головы Джека торчали разноцветные обёртки и фантики. Она была в костюме. И, чёрт возьми, не придумала ничего лучше, чем нарядиться ведьмой. Ненавижу долбанных ведьм. Я, конечно, не сдержался и ляпнул какую-то злую глупость. Джуд сразу надулась.

«Эй-эй, — сердито сказала она, — это — часть истории нашего города. Вообще-то».

Прекрасно!

«По-твоему, я её не знаю? Историю города?»

Я её ненавижу. Эту историю. Ложь и стыд. Сплошное враньё и лицемерие на каждом шагу. Но я не мог поведать этого Джуди. Мне не хотелось становиться тем, кто разрушит её нежный мирок, где волшебство — что-то доброе и светлое, а не полная хрень, что рушит судьбы и оставляет после себя мёртвое пепелище.

Мне стало чудовищно стыдно, что я вызверился на Джуд. Она не виновата, что у меня магический абстинентный синдром, из-за которого я совсем перестал следить за базаром. Просто взял и испортил ей настроение! А костюм ей, надо признать, очень идёт, как и распущенные волосы. Я не знал, что они у неё почти до талии, ведь прежде она всегда их закалывала. Джуд — пацанка, платья не носит. Сегодня особый случай. Жаль, что я не умею говорить комплименты и вечно исторгаю из своей пасти одни гадости.

«Ох, Джудс, — я сказал не то, что собирался, — я знаю эту историю куда лучше, чем мне хотелось бы. Наши предки были из первых колонистов, они не только застали процессы, но и принимали в них участие».

Ну, давай, расскажи ей про Иеремию Мерсера, который погубил кучу невинных и грохнул собственную жену.

Джуди же ещё недостаточно расстроена!

«Да?» — заинтересовалась она. У неё загорелись глаза. Она взволнованно поправила сползшую на лоб остроконечную шляпу.

«Да. В качестве обвинителей».

Я — просто какой-то сказочный идиот.

Но извиняться уже было поздно, а сказанные слова, увы, обратно в глотку не затолкаешь. Потому я поторопился перевести тему, и, совершив над собой титаническое усилие, всё-таки криво, но похвалил костюм Джуди:

«Не слишком ли ты легко оделась для конца октября? Не бери в голову, мелкая. Хороший костюм, тебе очень идет. Просто я не люблю ведьм. Без обид».

Бедный ребёнок. Не удивлюсь, если после этого Джуди перестанет сюда приходить! Она прибежала такая счастливая, вдохновлённая и гордая своим нарядом и дурацкими сладостями, а я всё испортил.

Я попытался загладить вину и отдал ей книжку, что была у меня с собой. Только потом спохватился, что кое-что почеркал там карандашом, но вряд ли Джуд углядит какой-то скрытый подтекст. Стихи и стихи. Пусть у неё останется сувенир из другого мира, если после моей выходки она расхочет здесь появляться.

«Из той страны, где вечно сны, где чар высоких постоянство,

Вне Времени и вне Пространства».

Джуди так вцепилась в книгу, будто испугалась, что я передумаю и заберу её обратно. Она невнятно пробормотала какие-то слова благодарности, но вдруг спросила, когда я уже собирался уйти:

«Вы поэтому не отмечаете Хэллоуин?»

«Почему?»

«Из-за… истории семьи, да?»

«Не отмечаем?».

Я чуть не выдал себя этим вопросом. Джуди серьёзно кивнула. Она сказала, что ей всегда казалось странным, что в эту ночь в нашем доме темно и не раздают угощения. Я заверил, что да — всё дело в истории. Не мог же я признаться, что понятия не имею, в чём на самом деле причина? В её мире.

Лорна обожает Самайн. Если она не едет в Луизиану, то просит кухарку испечь яблочный хлеб и закупает сладости в промышленных масштабах, чтобы щедро осыпать ими любого ребёнка, что явится к нам на порог. Мама не обряжается в костюм, но по такому случаю навешивает на себя столько фамильных драгоценностей, что позавидовала бы рождественская ель.

Лорна втоммире тоже больна?

Жаль, что я не могу спросить у Джуди прямо. Это немного обелило бы мою совесть, сняло бы с меня хоть часть вины.