Я вышел из ворот, вынуждая игрока с мячом отдавать пас, и тот забил почти в пустые ворота. Я потянулся за мячом как мог, но мне не удалось коснуться его даже кончиками пальцев. Счёт стал «один — ноль» в пользу хозяев поля. А уже под конец первого тайма точный удар в девятку удвоил счёт.

В перерыве к нам в раздевалку ворвался разъярённый Рязанцев.

— Вы что, охламоны, совсем играть разучились? — заорал Лев Михайлович. — Что это за игра в нападении? Куда смотрят защитники? Где ваша воля к победе?

— Да какая там воля? — не выдержал Силантьев. — Вы определитесь между собой уже: выигрывать нам или проиграть с минимальным счётом. Достало уже, что команду лихорадит из-за ваших указаний.

Рязанцев потребовал объясниться, а затем бросил нам: «Играйте, как в последний раз!» и умчался выяснять отношения с Криницким. Когда мы выходили на поле после перерыва, Ивана Валерьевича на скамейке запасных уже не было, а Лев Михайлович стоял красный от злости, словно рак.

— Парни, давай нашу игру! — завёл команду Руслан. — Покажем, что мы умеем играть!

Конечно, переиграть противника было нелегко, но теперь игра шла на Макса, и Фомин не подвёл. Первое же свидание с вратарём один на один завершилось взятием ворот. Два — один! Воронежцы пытались контратаковать, но тут уже я спасал команду. Ещё через пару минут Фомин заработал штрафной и реализовал его, перебросив мяч через стенку. Два — два!

Был шанс выйти вперёд, но Макса сбили, и он повредил ногу, а Рязанцев поспешил заменить одного из главных героев этого матча, чтобы парню могли оказать медицинскую помощь. Нам оставалось играть всего пару минут, когда один из наших защитников завалил форварда воронежцев в нашей штрафной. Пенальти!

— Миха, не подведи! — срывая голос орал со скамейки запасных Фомин.

Пробивать пенальти предстояло нападающему, который уже однажды поражал мои ворота. Он мялся у точки и слишком заметно пялился в левый нижний угол ворот. Чувствую, неспроста. Если бы он действительно собирался туда бить, стал бы он так нелепо раскрываться?

Вот оно! Когда прозвучал свисток судьи, в последний момент перед ударом парень бросил быстрый взгляд в противоположный угол, словно пытался прицелиться. Я прыгнул наугад и поймал мяч обеими руками.

— Затащи-и-ил! — послышался крик Фомина, но я не торопился расклеиваться. Игра ещё продолжалась, и нашей команде нужно атаковать, если мы хотим выиграть в этом матче. Забросил мяч на игру нашим ребятам, а те передали мяч нападающим. Вот он, решающий момент матча!

До конца игры осталась всего минута, наш нападающий получает мяч, уходит от защитника, пробивает и… перекладина! Мяч уходит за пределы поля, а судья показывает удар от ворот. Воронежцы тоже поймали ритм, понеслись атаковать, но на подступах к нашей штрафной надёжно сыграл Рус и выбил мяч подальше на половину поля соперника. Счисток судьи ознаменовал ничейный результат в этом матче. Победила дружба!

Конечно, если бы мы с самого начала играли так, как во втором тайме, у нас были все шансы победить, но кто знает как бы сложилась игра? Теперь уже этого никто не узнает. После матча Лев Михайлович зашёл в раздевалку и нашёл слова для благодарности, а также взял с нас слово, что мы больше никогда не будем вестись на поводу у самодуров наподобие Криницкого.

— Миха, мне Рязанцев пообещал пятёрку по его предмету! — поделился своей радостью Макс, когда мы шли к автобусу.

— А выходило сколько?

— Ну, там спорная ситуация между четвёркой и пятёркой, — ответил Фомин. — Но теперь будет пятёрка! Думаю, тебя он тоже не обидит.

— А меня-то почему? Ты забил два гола, а я пропустил. Разницу чувствуешь? Нет, не выйдет с меня Льва Яшина…

— А сколько ударов отразил? Двенадцать? Причём, в половине случаев нам реально могли забивать. Без тебя мы с разгромным счётом влетели бы. Да и вообще, ты такой пеналь потянул! Вот увидишь, Лёва оценит.

Надо же, лётчики уже и кличку придумали для Рязанцева. «Лёва»… Оригинальностью, конечно, и не пахнет, какое-то панибратское звучание у этой клички. Как бы Рязанцев не оскорбился.

Макс оказался прав. С началом зачётной недели Рязанцев порадовал меня дополнительными баллами по своему предмету. И если у меня в году выходило девяносто баллов, то в зачётке красовалось на целых десять баллов больше. Вот так моё удачное выступление на товарищеском футбольном матче и увлечение Рязанцева футболом принесли мне первую «сотку». Но это было только начало зачётной недели, а впереди ещё была сессия.

Начало зачётной недели выдалось многообещающим. Сто баллов по аэродинамике грели душу, но дальше стали возникать проблемы. Уже в понедельник нас ожидал зачёт по культурологии, сдать который оказалось не так-то и просто. Казалось бы, простой предмет, даже не профильный, а какие сложности! Нельзя просто так взять и выставить в зачётку баллы, которые накопил за семестр, нужно ещё ответить на вопросы преподавателя. Таким образом, обычный зачёт плавно превращался в дифференциальный, или же допрос с пристрастием.

Лекции по культурологии у нас вела Элла Эдуардовна Левицкая — эффектная дама лет пятидесяти на вид. Несмотря на возраст, она красиво одевалась и использовала яркую косметику. А ещё её неизменным атрибутом были шикарные бусы, которые она меняла от занятия к занятию. Между собой студенты дали ей кличку «Бусики», которая прочно прилипла к Левицкой и использовалась всеми группами на потоке.

Вот только ближе к сессии с ней приключилась беда. Элла Эдуардовна угодила в больницу на две недели, поэтому зачёт выставлять предстояло старому преподу Ивану Петровичу Канарейкину, который вёл у нас семинары.

В кабинет он пускал сразу по четыре человека. Как утверждали ребята, которые выходили в коридор с зачётками, нас ждёт блиц-опрос. Каждому по очереди задают по три вопроса из курса. Если не отвечаешь на вопрос, он переходит соседу. Ответил хоть на один вопрос — получаешь зачёт, провалил все три вопроса — идёшь готовиться. Мне выпало заходить в аудиторию чисто в мужской компании: со мной в вошли Золотов, Березин и Куприянов.

— Итак, господа, зачётки взяли? — поинтересовался Канарейкин.

— Есть! — ответил Коля и протянул зачётку.

— Не торопитесь, молодой человек, — сухо ответил Иван Петрович. — Допуски на сессию у всех есть?

— Конечно! — ответили мы уже хором.

— Пары все посещали?

— Я две лекции пропустил, но у меня справка в деканате лежит, — заволновался Куприянов.

— Ладно, давайте свои зачётки, — отмахнулся Канарейкин. — Поставлю-ка я вам всем по пятёрке. Тоже мне нашли предмет — культурологию!

— Что, правда что ли? — с сомнением в голосе произнёс Золотов и снова протянул зачётку.

— А почему бы и нет? Сколько там у Николая? Шестьдесят пять. Вот мы и выставляем Золотову его шестьдесят пять баллов…

— Иван Петрович, так это же тройка! — встрепенулся парень.

— Верно, Золотов! Не просто пять, а целых шестьдесят пять. Или вы действительно поверили, что я вам пятёрку за красивые глаза поставлю? Какие же вы наивные! Представляю, как вашим жёнам будет с вами легко. Держи, Николай, свои честно заработанные шестьдесят пять и ступай с миром.

Золотов забрал зачётку, пробормотал что-то под нос и поспешил убраться, пока Канарейкин не передумал.

— Ну, как там? — спросила меня Федосеева, когда я вышел из аудитории. — С Золотова ни слова не вытянешь. Что спрашивал?

— Да ничего особенного! По предмету вообще ничего не спросил.

Для меня тоже стало загадкой такое поведение препода. Может, у него было какое-то особенное предвзятое отношение к нашим предшественникам? В любом случае, зачёт у меня в кармане, и о культурологии можно забыть.

Экзамен по информатике снова сдал на четвёрку, зато по физике и теоретической механике взял своё и добавил в актив по пятёрке. Причём, по физике набрал девяносто четыре балла — лучший результат в нашей группе. К концу первой недели сессии зачётка пополнилась пятёрками по сопромату и физподготовке, а в пятницу мне предстояло выставить зачёты по воздушной навигации и авиационным приборам. И если Смирнов поставил мне высшую оценку, то со вторым предметом возникли проблемы.