Они миновали площадь Трёх Фонтанов — один фонтан давно не работал, второй плевался ржавой водой, третий облюбовали голуби. Свернули на улицу Ткачей, потом на Кожевенную, потом через арку старых ворот — туда, где Средний город переходил в Верхний.

Здесь уже пахло по-другому. Не рыбой, не потом, не гнилью каналов. Здесь пахло деньгами — свежей выпечкой из дорогих пекарен, духами, цветами из садов за высокими стенами. Мостовая была выложена светлым камнем, а на углах стояли фонари с масляными лампами.

Кладбище начиналось за церковью Святого Эразма — массивной громадой серого камня с колокольней, уходящей в небо. Лео обошёл церковь слева, по узкой тропинке между стеной и живой изгородью.

Сначала — обычные могилы. Деревянные кресты, холмики земли, кое-где — каменные плиты с полустёршимися именами. Это для тех, кто мог позволить себе место на поверхности, а не в Катакомбах, где штабелями лежали кости бедняков.

Дальше — богаче. Кресты стали каменными, появились оградки из кованого железа, надгробия с резьбой и позолотой. Ангелы с отбитыми носами, плакальщицы со сложенными руками, черепа с крыльями — мода на украшения менялась, но мёртвым было всё равно.

А потом — усыпальницы.

Они стояли на холме, в самой старой части кладбища, под сенью древних дубов. Маленькие каменные домики с железными дверями, с гербами над входом, с витражными окнами, давно потускневшими от времени. Мраморные саркофаги виднелись сквозь решётки — белые, серые, розовые, с высеченными именами и датами. Здесь лежали те, чьи предки основали Тарг. Те, чьи потомки до сих пор сидели в городском совете и решали, сколько будет стоить соль и кого повесят на этой неделе.

Лео остановился у одной из усыпальниц — небольшой, скромной по местным меркам. Серый камень, железная дверь с простым замком, никаких ангелов и черепов. Только герб над входом — скрещенные мечи и рыцарский шлем на щите.

— Усыпальница рода де Маркетти. — сказал он: — я обещал Альвизе что если что-то пойдет не так, то я передам медальон его предкам. Пройдем внутрь. — и они прошли внутрь.

Внутри было холодно и пахло камнем, пылью и чем-то сладковатым — то ли старыми цветами, то ли тленом. Свет едва проникал сквозь узкие окна под потолком, затянутые паутиной и грязью. Глаза привыкали медленно.

Усыпальница была невелика — шагов десять в длину, пять в ширину. Стены из тёсаного камня, потемневшего от времени. В нишах по обе стороны — саркофаги, выдвинутые наполовину или задвинутые до упора. Некоторые были украшены резьбой: гербы, даты, имена. Другие — просто гладкие каменные ящики, безымянные и забытые.

В дальнем конце — ступени, ведущие вниз. Там, в глубине, лежали те, кто умер давно. Первые де Маркетти, основатели рода. Альвизе рассказывал об этом как-то ночью, после третьей бутылки вина. Говорил, что его прапрадед был пиратом, а прапрабабка — шлюхой из портового борделя. И что герб они нарисовали сами, потому что денег на геральдиста не было.

Лео прошёл вдоль стены, касаясь пальцами холодного камня. Остановился у одной из ниш — той, где саркофаг был задвинут не до конца.

— Помоги, — сказал он. — Нужно открыть.

Беатриче подошла, встала рядом. Вдвоём они ухватились за край саркофага и потянули. Камень заскрежетал по камню — звук, от которого сводило зубы. Саркофаг выехал из ниши на две ладони, потом на три.

— Крышка тяжёлая, — сказал Лео. — Давай вместе.

Они упёрлись ладонями в край крышки и сдвинули её в сторону. Внутри было темно. Беатриче наклонилась, заглядывая внутрь.

— Он же пустой? — сказала она, выпрямляясь.

Лео ударил.

Нож вошёл легко — между рёбер, чуть левее позвоночника. Туда, где сердце. Он знал, куда бить. Он проделывал это не в первый раз и знал, как лезвие скользит между костями, если угол правильный.

Она дёрнулась. Попыталась обернуться. Её рука метнулась к перевязи с ножами, но пальцы только скребнули по коже — сил уже не хватило.

Лео провернул нож.

Она осела на край саркофага. Изо рта вырвался хрип — не крик, не слово. Просто воздух, выходящий из лёгких. Её глаза были открыты, и в них не было ни страха, ни боли. Только удивление. Искреннее, почти детское удивление.

Она смотрела на него. Губы шевельнулись — может, хотела что-то сказать. Но кровь уже заливала горло, и вместо слов вышло только бульканье.

Потом её глаза остекленели.

Она была лёгкой. Легче, чем должна быть девушка её роста. Он поднял тело, перевалил через край саркофага. Уложил на дно — руки вдоль тела, ноги прямо. Крышка встала на место с глухим стуком. Саркофаг вошёл в нишу — камень по камню, скрежет, тишина.

Он постоял рядом с саркофагом. Вздохнул.

— Не было у нее никакой татуировки, — сказал Лео тихо: — она скорее сдохла бы, чем позволила на себе знак рабыни начертать. Я уже знал, что ты — не она. Все чего я хотел узнать — человек ли ты или что-то другое. Так вот… человек не может заставить татуировку появится там, где ее только что не было. Когда вчера ты метнула нож — я среагировал как всегда — выставлением воздушной сферы, у меня круг на подкладке рубахи начерчен. Но твой нож пробил защиту. Беатриче так не умела. Ты слишком старалась. Прежняя Беатриче не была такой хорошей, такой понимающей, владеющей любой магией и умеющей все на свете. Я не знаю кто ты такая, но это уже не важно. Прощай, ненастоящая Беа. Жаль что я потратил на тебя время…

Колокола Святого Престола звонили к полуденной молитве. Их голоса плыли над черепичными крышами, над куполами сорока храмов, над шпилями, что пронзали небо как каменные молитвы. Альберио — сердце веры, город-чудо, место, где Триада явила себя людям тысячи лет назад.

По крайней мере, так было написано в древних священных текстах, так утверждали ученые авторитеты, так учили в школах и академиях и такова была официальная позиция Святой Церкви.

Томмазо Верди, Квестор Примус Священной Инквизиции, знал этот город слишком хорошо, чтобы верить в чудеса. Он видел, как под мраморными плитами текут сточные воды. Видел, как в тени золотых алтарей заключаются сделки, от которых отшатнулся бы любой честный вор. Видел, как кардиналы улыбаются друг другу на литургии, а потом пишут доносы в личную канцелярию Патриарха, как они предаются похоти и разврату, как объедаются деликатесами и упиваются вином, как нарушают каждую из Двенадцати Заповедей.

Альберио был красив. Альберио был свят. И Альберио был гнилым насквозь. Была бы его воля он бы обязательно прошелся по этому городу каленым железом, выжигая гниль и гнусь из рядов Святой Церкви, вырывая сорняки и отделяя зерна от плевел… и именно поэтому никто и никогда не даст ему такой власти. На таком уровне упоминание Заповедей воспринимается всеми окружающими как несмешная шутка, потому что это город Святого Престола, столица всех верующих мира, город Патриарха. Здесь не говорят о Заповедях или о том, как быть духовно чистым и истинно верующим, здесь решаются судьбы мира. Это — политика. А в политике нет места таким как он. Таких как Томмазо Верди называют опасными фанатиками и стараются держать поближе — не как друзей, а как опасных псов, за которыми нужен глаз да глаз. Он усмехнулся своим мыслям. Сколько времени прошло с той поры как он самолично возглавлял центурию Братьев по Вере, преследуя ведьм и демонических приспешников по всему континенту?

Он шёл по галерее Святого Амвросия — своему любимому месту во всём городе. Мраморные колонны, тёплые от солнца, увитые плющом. Пол из полированного травертина, в котором отражалось небо. Фрески на сводчатом потолке — святой Амвросий изгоняет демонов, святой Амвросий исцеляет прокажённых, святой Амвросий возносится в золотом сиянии. Фрески писал Маэстро Лоренцетти двести лет назад, и краски до сих пор горели так, словно их нанесли вчера.

Между колоннами открывался вид на город. Внизу, за балюстрадой, лежал Альберио как на ладони: лабиринт улочек, площади с фонтанами, дворцы знати, приюты для паломников, бесконечные церкви, церкви, церкви. А над всем этим — громада Патриаршего дворца, белого как сахар, с куполом, покрытым золотом. Говорили, что в ясный день этот купол виден за сорок миль.