Шум площадки складывался из сотни отдельных звуков. Где-то слева, у края площадки, визжало точило — длинный, режущий слух скрежет стали о камень. Один из наёмников точил меч, склонившись над большим кругом, который вращал ногой, нажимая на педаль. Искры летели веером, оседали на землю и тут же гасли. Рядом другой сидел на низкой скамье и терпеливо чинил кольчугу — продевал тонкую проволоку сквозь разорванные железные кольца, сжимал специальными щипцами, пробивал заклепками, проверял на прочность. Работа мелкая, нудная, но необходимая. Мастеровые из гильдии справили бы такую работу за час, но видать денег на ремонт было небогато или же сэкономить решил.

Но больше всего шума исходило из центра площадки. Там, на открытом пространстве, выстроились ровные ряды новичков — человек двадцать, может, чуть больше. Молодые, ещё зелёные, в простых рубахах и штанах, без доспехов, с длинными деревянными копьями в руках. Копья с тупыми железными наконечниками, но тяжёлые — настоящие, боевые по весу. Лео видел как дрожат руки тех, кто стоит в задних рядах, как напряжены их лица.

Перед строем расхаживал Курт Ронингер, капитан роты наемников. Высокий, широкоплечий, с лицом, которое украшал шрам и короткой седой бородой. На нём была простая кожаная куртка, потемневшая от времени и пота, и широкий пояс, на котором висели три ножа. В руке он держал длинный посох, толщиной с руку. Лео видел, как он бьёт этим посохом новичков по рёбрам или спине, когда те недостаточно быстро выполняют команду.

— Строй! — рявкнул Курт, и его голос прорезал весь шум площадки. — Плечом к плечу! Копья на плечо! Держать ровно!

Новички зашевелились, сбились теснее, выровняли копья. Рядом с Куртом стоял Штефан Щука — высокий, худой, с чёрной повязкой на левом глазу.

— К бою! — звучит команда и копья — опускаются вниз, кому-то в первых рядах прилетает древком по голове, он шипит от боли, роняет свое копье вниз, отдавливая ноги соседу, хватается за голову. Начинается свалка.

— Кто отпустил оружие в бою — тому лично кишки на голову намотаю! — выкрикивает Штефан: — и когда копья к готовности приводите — смотрите куда опускаете, курицы безмозглые!

— Навались! — скомандовал Курт, выждав пока все займут свои места. Строй новичков разом двинулся вперёд — к стене казармы, упирая тупые наконечники копий в бревна. Они толкали, орали, давили изо всех сил, наваливаясь на копья всем весом. Стена, разумеется, не дрогнула.

— Барра! — выкрикивают новоиспеченные пикинеры, откатываются назад и снова ревут «Барра!» — наваливаясь на древки тренировочных копий по новой.

— Надавили — назад! Надавили — назад! — повышает голос капитан: — за один крик должны полный цикл пройти! Все вместе! Разом! Навалились!

— Барра! — откликаются новички, налегая на копья.

— Эй, поварешка! — окликает Лео Бринк и он поворачивается к нему, прекратив наблюдать за тренировкой пикинеров: — ты же арбалетчик теперь? Купил себе чего?

— Пока нет. — качает головой Лео. Покупать арбалет очень не хочется, он дорогой, от двух золотых стоит, а если брать как сказал Курт — с печатью гильдии, тяжелый, пехотный с воротом — то и все пять. А ведь он помнил, что в той телеге с двойным дном лежали и арбалеты… вот бы попросить Мессера чтобы тот разрешил одну штуку взять…

— С воротом будешь брать? — спрашивает наемник. Лео утвердительно кивает.

— Не спеши. Оно конечно за тяжелый пехотный побольше платят, но его только на поле или в осаде можно путем использовать. Лучше возьми легкий, кавалерийский, чтобы с седла стрелять, с таким хошь куда, хоть в разведку, хоть на охоту. — Бринк, отставляет ковш в сторону и утирается рукавом: — такой чтобы с двумя спусками, чтобы с «козьей ножкой», рычагом можно было бы натягивать, а в седле просто в пузо упер и двумя руками на себя натянул. Будет стоить дороже, но с собой легко таскать и с воротом возиться не будешь.

— Спасибо за совет. — говорит Лео.

— Да не за что. Поживи с мое, поймешь. — наемник прищуривается на весеннее солнце в зените: — видел я парней с тяжелым арбалетом, эта штуковина конечно мощная, да вот только неудобная. И таскать ее с собой замучаешься. Чтобы ты знал — мы пехота, парень, так что все свое сами с собой таскаем.

— Омни меа меакум порте. — вспоминает Лео курс в Академии.

— Вот именно что порте. Все портки с собой. — хохотнул Бринк: — если обгадишься, то запасных нет. И меч у тебя… клинок, конечно, неплохой, но уж больно длинный. В свалке таким не поработаешь. Если уж «крысодера» не взял, так купи себе нож подлиннее и потяжелее квилон или базилярд…

— Спасибо. — Лео даже теряется. С чего это Бринк таким разговорчивым стал? И даже не обзывается…

— Вот что я тебе скажу, поварешка. — Бринк внезапно становится серьезным: — наша рота вот уже пять лет как живет. Я с капитаном пять лет. Он — заговоренный. Другие роты могут полным составом сгинуть или там уполовиниться за сезон. В нашей же если два десятка жмуров наберется, то капитан уже огорчается. Однако… — он задрал голову и поскреб пальцами куцую бороденку: — помирают как правило новенькие. Если этот сезон переживешь, то и дальше жить будешь. Так что бери себе легкий арбалет, с ним если что драпать легче.

Глава 18

Зал Совета располагался в круглой башне, которая возвышалась над всеми остальными постройками Академии Магии Вардосы как корона над челом короля. Башня была древней — старше самой Академии. По слухам, её заложил ещё король Вальден Первый в 1047 году, когда основывал Вардосу как пограничную крепость. Магическая школа пришла позже, но башню оставили — слишком уж прочной она была, слишком величественной.

Сам зал занимал весь второй этаж — круглое помещение диаметром около двенадцати метров. Стены были сложены из тёмно-серого камня, массивные блоки подогнаны друг к другу с такой точностью, что между ними нельзя было просунуть и лезвие ножа. Камень был холодным даже в летнюю жару — влажным от вековой сырости, покрытым тонкой сеткой трещин. Пахло старостью, пылью, воском свечей и чем-то ещё — едва уловимым, горьковатым запахом древней магии, которая пропитала эти стены за триста лет заседаний.

На стенах, висели портреты бывших ректоров Академии. Одиннадцать лиц в тяжёлых золочёных рамах, потемневших от времени. Все они смотрели вниз, на круглый стол, строго и осуждающе — седые бороды, нахмуренные брови, сжатые губы. Над восточным окном висел самый старый — Герхард Пламенный, основатель Академии. Лицо строгое, аскетичное, глаза тёмные, пронзительные. Правая рука поднята, над ладонью парил маленький огненный шар. Под портретом золотыми буквами была выбита надпись на латыни: SCIENTIA POTENTIA EST.

В центре зала стоял круглый стол. Огромный — диаметром метра четыре, вырезанный из цельного ствола дуба. Столу было больше двухсот лет. Его поверхность была тёмной, почти чёрной от времени, отполированной бесчисленными локтями и ладонями до тусклого блеска. Дерево было покрыто царапинами, следами чернильных клякс, выжженными метками — кто-то из прошлых магистров выжигал рунические символы концентрированной магией. Их потом попытались зашлифовать, но следы остались. Кое-где на краю стола были вырезаны инициалы — старые, стёртые, почти неразличимые.

Вокруг стола стояли семь кресел — высоких, с прямыми резными спинками, подлокотниками в форме львиных лап. На спинке каждого была вырезана эмблема одной из школ магии: пламя, волна, спираль ветра, гора, колба с ретортой, змея на посохе. Ректорское кресло выделялось — чуть выше остальных, на спинке корона и раскрытая книга.

Сами окна были готическими — высокими, узкими, стрельчатыми, с цветными витражами. Их было шесть, расположенных по кругу через равные промежутки. Витражи изображали великих магов прошлого: основателя Академии Герхарда Пламенного, архимага Изольду Ясновидящую, некроманта Теобальда Мрачного — его витраж был выбит в осаду случайным арбалетным болтом и по заверениям магистра Грюнвальда этот болт ну никак не мог долететь от арбалетчиков противника, а потому он подозревал кого-то из недоброжелателей Академии или нерадивых студизиосов, воспользовавшихся неразберихой. Впрочем, сейчас уже никто не мог ничего сказать, осада прошла, Вардоса, вопреки самым мрачным прогнозам — выстояла и искать какого-то придурка с арбалетом никто не собирался, а ведь витражи в башне Совета являли собой неоспоримую культурную ценность!