Ганс моргнул, явно не понимая, радоваться ему или обижаться. Потом махнул рукой. Не до того сейчас было.

Мартен обошёл свой десяток, пересчитал по головам, как хозяйка считает кур после визита лисы. Лицо у него было серое, осунувшееся, но голос звучал ровно:

— Все живы. Ворона — к лекарям, как санитары освободятся. Остальные — сидим, ждём приказа. Никуда не расходиться. — он взглянул на Лео и покачал головой: — повезло нам что вовремя подоспела кавалерия… супротив тяжелой рыцарской конницы разве только гельвецийская пехота выстоять может… а нас смяли. Чуть-чуть еще и побежали бы, а нас в спину… — он сплюнул.

— Нас подставили, Старый. — сказал Лео, привалившись к колесу телеги: — выставили как приманку, и ты это знаешь.

— Потому и говорю, что повезло. — откликается Мартен и прищуривается, глядя вдаль: — да еще никого из десятка не потеряли, в такой-то сваре. Отличный денек, зря Ворона каркал…

— Так он себе и накаркал. — усмехнулся Лудо: — меч в плечо.

— Плечо мне вылечат, а ты как был мудак, так и останешься. — огрызнулся бледный как полотно Вернер: — ну где эти целители…

— Плечо — это ерунда. — говорит Йохан, заканчивая перетягивать ему плечо: — целители мигом вылечат… но у нас в деревне был такой один — ему лесник барона плечо прострелил, так ничего. И рука работала и по бабам ходил. Его потом кузнец в колодце утопил за то, что он с его женой на сеновале баловался. А жена возьми да кузнецу в кашу мышьяку подмешай… а к ним, как назло, гости приехали. Пять человек потравилось, а бабу потом Инквизиция взяла за ворожбу и потраву. Сожгли ее как раз на святки…

— Надо было тебя Оратором прозвать. — откликается Лудо, выпрямляется и машет рукой: — Эй! Целителя сюда! У нас раненный!

Лео молчал. Он смотрел на крепость, над которой поднимался дым, на сине-золотые знамёна, которые уже развевались над тем, что осталось от надвратной башни. Победа. Они победили. Почти половину из сто двадцати пехотинцев стоптала тяжелая кавалерия, но… такова цена победы.

Вот как делаются королевства, подумал он.

Шаги за спиной заставили его обернуться.

Рыжая магичка спустилась со своей телеги и шла к нему через поле, осторожно переступая через тела и обломки оружия. Она была бледной, осунувшейся, с тёмными кругами под глазами — накачка боевого круга выпила из неё много сил. Но она шла, хоть и покачивалась слегка при каждом шаге.

Лео поднялся ей навстречу, хотя ноги протестовали против любого движения.

Магичка остановилась перед ним. Посмотрела снизу вверх — она была невысокой, едва доставала ему до плеча. Зелёные глаза смотрели внимательно, изучающе. На щеке у неё была царапина — должно быть, щепка от борта, когда топор воткнулся рядом.

— Ты маг? — спросила она без предисловий.

Лео покачал головой.

— Просто одарённый. Не достиг даже Первого Круга.

Она нахмурилась, явно не вполне поверив. Потом кивнула, принимая его слова — пока что.

— Как тебя зовут?

— Альвизе. Альвизе Конте. Урожденный де Маркетти.

— Кристина, — сказала она. — Кристина фон Ризен.

Они постояли молча несколько мгновений. Вокруг стонали раненые, кричали санитары, ржали лошади — но здесь, между ними, была странная тишина. Два человека, которые только что пережили бой и пытались осознать, что всё ещё живы.

— Спасибо, — сказала наконец Кристина. — За топор.

Лео кивнул. Кристина, похоже, и не ждала ответа. Она ещё раз посмотрела на него — запоминающе, цепко — и пошла обратно к телегам, где другие маги собирались вместе, поддерживая тех, кто совсем обессилел.

Лео смотрел ей вслед. Рыжая коса, серый плащ, неуверенная походка. Она была совсем молодой. И её тоже использовали как приманку — только она, похоже, знала об этом с самого начала. Или догадывалась.

Он снова сел на землю и закрыл глаза.

Глава 19

Солнце садилось за холмы, окрашивая небо в багровые и золотые тона, взятая крепость стояла темной громадиной, господствуя над долиной, у ее подножия армия раскинула лагерь.

Хоэнвальд сдался — сине-золотые знамёна Арнульфа уже развевались над тем, что осталось от надвратной башни, и в пробитую стену входили обозы с провизией и инженеры, которые будут восстанавливать стены и укрепления. Война катилась дальше, оставляя за собой развалины и могилы, но сегодня — сегодня можно было передохнуть.

Лагерь раскинулся ровными рядами палаток, и между ними горели сотни костров, над которыми поднимался дым и запах готовящейся еды. Где-то стучали топоры — инженерные роты рубили лес для частокола, хотя вряд ли кто-то всерьёз ожидал нападения этой ночью. Где-то ржали лошади, звенело железо, перекликались часовые. Обычные звуки армейского лагеря, ставшие за последние месяцы такими привычными, что Лео уже не замечал их — как не замечаешь биение собственного сердца.

Но сегодня их десяток был освобождён от рутины. Никаких караулов, никакого рытья отхожих мест, никакой заготовки дров. Маленькая милость от командования, признание их заслуг, того факта, что от сотни двадцати пехотинцев, которых выставили приманкой на том холме, осталось меньше половины. Тех, кто выжил, решили не трогать хотя бы до утра.

И конечно же, двойной паёк солдатского счастья.

Мартен вытащил внушительную флягу, полученную у ротного каптенармуса, и потряс ею над костром, чтобы все услышали плеск.

— От Его Величества Арнульфа, да продлятся его дни, — объявил он с кривой усмешкой. — Лично нам, за доблесть и мужество. Ну, и за то, что не сдохли, пока нас топтали, как мышей в амбаре. Не какая-нибудь кислятина и не дистиллят от армейских алхимиков, а самый настоящий бреннивен с северов. Прозрачный как слеза юной девочки на сеновале после первого раза. Крепкий как удар коленом. Тридцать оборотов.

— Пережжённое вино скандов? — поднимает голову Фриц: — ты смотри-ка, ценит нас король. Давненько я такого не пробовал…

— Давно пора, — отзывается Лудо, протягивая руку. — Гони сюда, Старый, я первый.

— Размечтался. — Мартен отвёл флягу в сторону. — Кто в бою первый, тот и пьет первым. Болтун! С тебя начнем. Давай сюда свою кружку, фляга тяжелая…

— Я тоже дрался! — возмутился Лудо.

— Почему-то в бою тебя никогда не видно и не слышно путем. Зато как глотку на привале драть, так ты первый. — проворчал Мартен, наливая крепкого бреннивена в подставленную кружку.

— Ну так ты слепой, Старый, вот и не видишь ни черта впереди себя. — говорит Лудо: — хотя конечно Болтун у нас отличился. Сам видел, как он под коня с «крысодером» нырнул… думал стопчут парня ни за грош, ан нет. Сидит вон и даже кружку тянет…

— Болтун молодец. Лихой боец. Лишнего не говорит, а двоих рыцарей спешил. — говорит Мартен, протягивая полную кружку молчаливому Томасу: — на вот, пей. Заслужил.

Молчун принял кружку двумя руками, так же молча — сел на место и отхлебнул глоток, глядя в пламя костра.

— Как всегда красноречив. — хмыкнул Лудо. Парни засмеялись — устало, хрипло, но засмеялись. Фриц покачал головой, Никко хмыкнул, даже сам Томас издал звук, который при большом воображении можно было принять за смешок.

Лео сидел чуть в стороне от остальных, привалившись спиной к колесу телеги. Тело болело. Руки, плечи, спина — всё ныло, как после тяжёлой работы, хотя бой длился от силы полчаса. Но это был другой вид усталости, не та, что приходит после марша или рытья траншей. Эта усталость сидела глубже, в костях, с ней нужно было переспать, чтобы перестало ломить кости.

Он смотрел, как Мартен наполняет кружку Йохану. Смотрел, как Йохан пьёт, что-то говорит про то, что «у нас в деревне и не такое пили». Потом — дальше по кругу, и Лео знал, что скоро дойдёт до него. Двойной паёк выпивки, то, что нужно сейчас.

Вокруг них, у соседних костров, сидели другие десятки — те, что уцелели. Некоторые костры горели тускло, почти без людей вокруг. Третья рота потеряла больше всех — приняла на себя главный удар кавалерии. От некоторых десятков осталось по три-четыре человека, и они сидели теперь, сбившись вместе, как бродячие псы, потерявшие стаю.