— Список молодых девушек, которые умерли относительно недавно. С учетом погоды… — она поднимает голову и смотрит в темнеющее небо: — с учетом погоды они не успели разложиться в достаточной степени, но все равно — там проставлены даты, лучше выбирать относительно свежих.

— Магистр⁈

— Постарайся не попасться на этом, мне будет трудно объяснить магистрату… — она машет рукой: — так что лучше не попадайся. И возьми с запасом. Хм… — она задумывается: — наверное все же лучше будет если ты сразу целые тела привезешь, а части мы уже на месте… реквизируем.

— О, демоны. — сказал Лео. Наверное раньше, до осады, до всего этого он бы пришел в ужас. Он бы сказал, что это — осквернение могил и что если его поймают за этим — то никакие связи Элеоноры в городском магистрате его не спасут. А если Церковь узнает… а еще, наверное, он бы сказал, что нипочем не будет забирать тела девушек, которые умерли во время осады, потому что та же Марта — она умерла на стене, сражаясь до последнего, в своем первом бою, а они к ней как… как к запасным частям относятся?

Так бы он сказал раньше. Но он уже не тот, что прежде и понимал, что, если магистр сказала, что надо — он должен ответить, что сделает. В том числе, потому что обещал. Ей и Алисии. Но самое главное — самому себе.

— Сделаю. — сказал он: — может лучше тогда сразу несколько выкопать? После первого раза наверняка охрану кладбища усилят, лучше запас иметь…

— Ого! — магистр метнула на него удивленный взгляд: — а ты растешь, Штилл! Да, верно, выкопай сколько сможешь. Тачку с собой возьми. Действительно, части тела могут не подойти, чего два раза вставать. Ладно, тогда вот. — она протягивает ему металлический предмет на красном шнурке: — запасной ключ от моей башни. Положишь тела в ледник, тот что справа, не перепутай. Меня дома не будет, я прямо сейчас отбываю. Все, бывай, Леонард. И да, лишнего ничего в башне не трогай, и не бойся, если вдруг мебель тебя укусит…

— Чего? Укусит?

— Уж я сколько пыталась ее приучить не кусаться. Буду через три дня. Помни — мне нужны руки. И ноги. И ухо.

Когда Лео наконец дошел до таверны «Три Башни» — уже стемнело. Он порядком устал за день, на ноге и спине начали наливаться синяки от ударов Бринка, но деньги зарабатывать было нужно, сейчас он — единственный кормилец в семье. У отца руки нет, матушка шьет по мелочи… но нужны дрова на зиму, нужно лекарство, нужна теплая одежда для Мильны… проще перечислить чего не нужно.

— Вот и я. — сказал он, заходя за стойку. Старый Клаус приветствовал его кивком, сказал что отпустил сегодня Вильгельма и что Маришка наверху, там какой-то постоялец новый появился, хотел комнату снять на неделю, платил вперед и щедро, так что она прибирается в номере. Что в зале нужно огонь раздуть, уже прохладно становится на улице, да и на кухне тоже.

Лео кивнул и зашел на кухню. Быстро переоделся, накинул сверху фартук и склонился над очагом. Подпитал огонь магией, выравнивая пиковые показатели жара, заставив дрова гореть ровно и спокойно, постепенно выделяя тепло и удовлетворенно кивнул.

— Лео пришел! — за спиной прозвенел голосок Маришки: — как там твои тренировки с этим ужасным Бринком?

— Нормально. — ответил он, выпрямляясь и оборачиваясь: — бывает больно, но он говорит, что я расту. И много других слов, конечно. В основном про мою матушку.

— Он такой грубиян! — всплескивает руками Маришка: — и зубы желтые и шуточки похабные! И хватает меня постоянно! За… всякие части тела, вот!

— Это про него. — кивает Лео: — ни убавить ни прибавить. Точно грубиян.

— Скажи, а… ты знаешь у него есть кто-то? — спрашивает Маришка и отводит глаза в сторону, слегка краснея: — ну в смысле девушка? У него уже есть девушка?

— Да вроде нету никого. Он же Бринк Кожан. — удивленно отвечает Лео: — кто ж на него позарится?

— Точно! — восклицает Маришка: — он же Бринк Кожан, хам, грубиян и бабник! Конечно нет у него никого! Спасибо! — она подскакивает к Лео и быстро — целует его в щеку, словно птичка клюнула: — спасибо!

— Да… ну вроде не за что, — озадаченно отвечает он, потирая щеку в месте поцелуя: — что я такого сделал-то…

— А, да! — поднимает палец Маришка: — там же твоя девушка сидит в зале! Ну та, которая тебя искала! Вынь говорит да положь мне этого Леонарда Штилла! Ступай, поговори с ней, может она твоя поклонница!

— Чего?

— Иди за мной! — Маришка выманивает его из кухни, берет за локоть и указывает в угол зала: — вон там сидит, видишь? Она тебя спрашивала!

— Да? — Лео с сомнением разглядывает худенькую девушку, одиноко сидящую за столом. Он уверен, что не встречал ее раньше, хотя лицо знакомое. Интересно кто это?

— Она оруженосца Безымянной спрашивала! — заговорщицким шепотом поведала ему Маришка: — видимо влюбилась! Ступай, поговори с ней! А потом все мне расскажешь! Интересно же!

— Хорошо. В самом деле, узнаю, чего ей нужно… — Лео направился к столику одинокой девушки. Сел напротив. Девушка — подняла на него глаза.

— Я Леонард Штилл. — сказал он: — ты меня искала?

— Да. — кивнула она. Ее голос был тихим и безжизненным: — убей меня Леонард Штилл.

Глава 6

Они бежали, когда ещё не было причин бежать. Тави помнила это отчётливо — как отец вбежал в дом, запыхавшийся, как всегда — запачканный в муке, и коротко сказал:

— Собирайся. Быстро. — сперва она подумала, что он шутит, не поняла куда именно собираться и зачем. Обычно по выходным они могли собраться в храм или же в город — за покупками. Еще иногда ездили на ярмарку, купить обновок и сладостей, соли для лошадей, договориться с мастерами о ремонте. Но никогда они не собирались вот так, внезапно. Отец всегда готовился к поездке заранее.

Она замерла у очага, держа в руках половник, и посмотрела на него с недоумением.

— Папа? Что случилось?

— Армия Узурпатора идёт, — ответил он, поспешно стаскивая с гвоздя дорожный мешок: — Говорят — уже через день будут здесь. А то и к вечеру.

— Но… — Тави опустила половник. — Мы же не знаем наверняка. Может, это просто слухи?

Отец замер, повернулся к ней. Лицо его было серым, усталым, и в глазах плескалось что-то тяжёлое — страх, смешанный с горькой решимостью.

— Может, и слухи, — сказал он медленно. — Но если это правда… если солдаты придут… — Он помолчал, потом добавил тише: — Нам будет хуже всех, Тави. Понимаешь? Нам. Ашкенам.

Тави сглотнула. Она понимала. Всегда понимала. Даже в их тихой деревне, где все знали отца, уважали его — даже там были взгляды. Шёпот за спиной. Косые усмешки.

— Солдаты не разбирают, кто хороший, кто плохой, — продолжал отец, запихивая в мешок краюху хлеба, мешочек с солью. — Они видят ашкенов — и это всё, что им нужно знать. Мы — первые, кого обвинят. Первые, кого ограбят. Первые, кого… — Он осёкся, сжал челюсть. — Мы уходим. Сейчас же.

Тави хотела спорить. Хотела сказать, что король Арнульф, может быть, не такой, каким его рисуют слухи. Что, может быть, солдаты не будут жечь деревни, убивать, насиловать. Что, может быть, всё обойдётся, в конце концов кому нужны старый мельник и его дочка?

Но она посмотрела в глаза отца — и промолчала.

Потому что он знал. Он прожил дольше. Видел больше. И если он боялся — значит, было чего бояться.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я соберусь.

Тави схватила мешок, сунула туда сменную рубаху, тёплый платок матери (тот, что пах лавандой и временем), краюху хлеба со стола. Медные кольца на её запястьях звякнули тихо — она посмотрела на них, на миг задумавшись, не снять ли. Может быть, без них она будет выглядеть менее заметной. Менее чужой.

Но передумала. Это всё, что осталось от матери. Всё, что связывало её с прошлым.

Отец метался по дому, запихивая в большой мешок всё, что попадалось под руку: ещё одну краюху, старый нож, запасные чулки. Поднял крышку сундука, вытащил оттуда старый, потрепанный кошель с деньгами, покачал головой.