— Ты на Льва Михайловича не серчай, — неожиданно произнёс Смирнов, когда я немного поостыл, а декан поднялся в небо с кем-то из студентов. — Последнее время он сам не свой, а всё потому, что пару недель назад лётчики начудили. Один из ребят самолёт разбил, а сейчас в больнице в тяжелом состоянии. Разумеется, комиссии примчались, на целую неделю полёты запретили, а Рязанцева затаскали по инстанциям. Он ведь у него главный и отвечает за подготовку. Вот теперь и лютует.

— А кто из ребят разбился? — спросил я и вспомнил, что давно не общался с Максом Фоминым. Неужто Рыжий номер выкинул?

— Гаврюшов со второго курса, — ответил Иван Степанович. — Но ты учти, это между нами! Академия постаралась замять эту историю, чтобы не отбрасывать тень на репутацию. Комиссия всё проверила, как видишь, полёты возобновили, но неприятный осадочек остался.

— И этот осадочек будет только началом, если Рязанцев не перестанет чудить. Вон, меня от полётов отстранил. Да я лучше девяноста процентов студентов летаю, могу даже некоторым пилотам фору дать, а он меня отстраняет.

— Дай ему время поостыть. Сам понимаешь, сначала Гаврюшов, а теперь ты чуть не разбился. Вот он и вспылил. А вообще ты молодец, не растерялся. Я почему-то боялся, что не прыгнешь, и будешь до последнего пытаться исправить ошибку. К счастью, всё правильно сделал. А за полёты не переживай, я за тебя словечко замолвлю.

Смирнов похлопал меня по плечу и удалился, словно ничего не бывало. Оставшиеся два дня я приезжал на аэродром и демонстративно играл в шахматы с ребятами, которые ждали своей очереди полетать. Пропускать занятия не позволялось, а если меня не допускают до полётов, почему я должен терзать себя? Буду проводить время в своё удовольствие! Можно сказать, каникулы у меня продолжаются.

— Вы бы лучше за полётами следили и на ошибках учились! — накинулся на нас Рязанцев, когда мы закончили очередную партию.

— А за чем там следить, Лев Михайлович? — парировал я. — Полёты как полёты, ни одной новой фигуры.

— А, вот кто тут у нас разлагает дисциплину! — прорычал декан, заметив меня.

— Будто у меня есть другой выбор. Летать всё равно не пускают.

Рязанцев хотел разразиться ругательствами и даже набрал воздуха в грудь, а потом резко выдохнул и произнёс:

— Собирайся! Я — ведущий, ты — ведомый. Не выпускай хвост моего самолёта ни при каких обстоятельствах. Если потеряешь — до конца года за штурвал не пущу. Договор?

— А если всё сделаю правильно, больше никаких нотаций от вас? — озвучил я своё условие. А что, раз уж рисковать, так с определённой целью, а не на ровном месте.

— Идёт! — выдохнул Рязанцев и направился на взлётную полосу. Чувствую, полётами по кругу и виражами тут не кончится.

К полёту с Рязанцевым я настроился всерьёз. Шутка что ли — остаться без полётов на целый год! Тем более, я не могу упасть в грязь лицом. А Лев Михайлович уж постарается, чтобы макнуть меня носом в зловонную жижу. Смирнов бежал за деканом до самого самолёта и что-то яростно нашёптывал ему на ухо. Кажется, пытался отговорить от поспешных решений. В пользу этой догадки сработал ещё и тот факт, что перед тем, как закрыть за собой фонарь, Рязанцев наорал на Степаныча:

— Уйди, искуситель! Ты меня вчера весь день уговаривал, чтобы я дал парню шанс, а теперь пытаешься отыграть назад? Дудки! Пусть докажет, что заслуживает!

Ну, ладно! Я-то докажу! Михалыч не знает, что по вечерам я почти всё свободное время проводил в авиасимуляторах и отводил душу. В один из вечеров даже попросился у Степаныча полетать на тренажёре. Вот сейчас я и покажу что мне удалось вспомнить и приспособить под новый самолёт.

— Ноль-ноль-первый, прошу парный взлёт! — послышалась по связи фраза от Рязанцева.

— Ноль-ноль-третий, ноль-ноль-четвёртый, взлёт разрешаю! — отозвался диспетчер.

Я был уверен, что за нами неотрываясь смотрят десятки пар глаз. Ребята наверняка побросали свои дела и сейчас будут смотреть в небо, как матерый лётчик будет учить зарвавшегося юнца. Но это мы ещё посмотрим кто юнец! Я столько часов налетал на симуляторе, что реагировал инстинктивно. А если бы мы соревновались на «Як-52», который я знал наизусть по прошлой жизни, ещё неизвестно кто бы кого учил. Прочь сомнения! Я справлюсь!

Рязанцев не спешил. Плавно поднял самолёт в небо, набрал высоту и повернул обратно к аэродрому. Видимо, хочет показательно утереть мне нос. Когда мы пролетали над аэродромом, я уже морально был готов к какому-нибудь фокусу.

— Вираж, крен сорок пять градусов! — передал по связи Михалыч, и я повторил финт за ним. — Горка! Пикирование!

Пока не было ничего сложного. «Австриец», за штурвалом которого сидел Рязанцев, набирал высоту, а затем снижался. Очередной вираж тоже не доставил мне проблем.

— Нисходящая спираль! — донеслось по связи.

И с этим справимся! Главное только придерживаться заданных углов атаки. Да, я уступал инструктору в плавности действий и реакции, всё-таки у него рука хорошо набита, но не терял его из вида.

— Боевой разворот!

Мой самолёт взмыл в небо вслед за ласточкой Рязанцева, почти завис в воздухе, развернулся и плавно ушёл обратно. Да, эта фигура давалась мне тяжело, но и с ней я справился.

— Ранверсман! — выдал Михалыч и выполнил поворот во время подъёма. Я совершенно не ожидал от него такого хода и просто прошёл мимо. Да куда там, я даже не собирался повторять фигуру, которая относилась к сложному пилотажу.

— Чудинов, ты проиграл! — послышался по связи довольный голос Рязанцева. — Полёт завершаем. Ноль-ноль-первый, разрешите посадку!

— Посадку разрешаю! — отозвался диспетчер. — Ветер девяносто градусов, пять метров.

— Условия приняли! — отозвался Михалыч.

Я летел вслед за Рязанцевым и сжимал штурвал так, что впору было вырвать его из крепления. Думает, он такой умный и обыграл меня? Как бы ни так!

— Лев Михайлович, как-то однобоко получается. По вашим правилам мы уже летали, давайте меняться. Теперь я ведущий, а вы — ведомый, — передал я по связи первое своё сообщение за сегодняшний полёт. — Фиксированная бочка!

— Чудинов, не смей! — послышался удивлённый и строгий голос Рязанцева. Мне показалось, или он испугался?

Под полную тишину в эфире я набрал скорость, сделал переворот на сто восемьдесят градусов и пролетел над Рязанцевым вниз головой. Даже диспетчер молчал, потому как боялся говорить под руку. Убедившись, что самолёт ведущего достаточно далеко и не собирается набирать скорость, я вернулся в обратное положение.

— Ничья, Лев Михайлович! Вы тоже не успели повторить за мной манёвр. Мировая, или закрутить Иммельмана?

— Я тебе такого Иммельмана закручу, когда приземлимся! — послышалось в эфире. — Давай круг и заходи на посадку!

Уже минут через пять, когда мой самолёт остановился на посадочной полосе, ко мне подошёл Рязанцев. Его лицо было красным от гнева.

— Чудинов! Назови хоть одну причину, почему я не должен тебя отстранить от полётов!

— Как минимум, потому что вы сами нарушили правила. Вы — ведущий, я — ведомый. Мы ещё не проходили фигуры сложного пилотажа, а вы вынуждали меня повторять за собой ранверсман.

Нас обступили студенты и инструкторы, которые спешили к самолёту, чтобы убедиться, что со мной всё в порядке, а заодно и пытались подслушать хотя бы часть нашего разговора с деканом.

— В твоей ошибке, Чудинов, я ничего страшного не вижу, — максимально спокойно произнёс Рязанцев. — Я хочу, чтобы все понимали: штопор — это не приговор, особенно, если вы сидите за штурвалом учебного самолёта и находитесь на высоте в четыре тысячи метров над землёй. В прошлом штопор был одной из сложных фигур пилотажа, которые изучались лётчиками, но теперь, в целях безопасности, её изъяли из курса.