— Но…

— Послушай, Леонард. — она повернулась к нему: — Безымянную Дейну хоронили как героя этого города. Сам Освальд распорядился чтобы ее гроб несли на плечах четыре капитана. Ей поставили памятник, а барон хочет возвести часовню в ее честь. Церковь готова канонизировать, отец Бенедикт направит прошение Святому Престолу в Альберио. Она — героиня этого города и уже легенда. Пустые сплетни никчемных придурков этого никогда не изменят.

— Я ухожу не из-за слухов. — пожимает он плечами.

— Ладно. Если ты сам принял такое решение — ладно. — она садится в свое кресло: — садись. Голоден? У меня есть жареная курочка и запеченные овощи, есть мед и вино. Боже как я соскучилась по хорошей еде и выпивке за это время. Да и у тебя вон… кожа да кости, одни глаза остались.

— Извините, магистр, но…

— Не нокай мне тут! — повышает голос Элеонора, вставая с кресла и тут же — замолкает. Подносит руку к голове. Молчит.

— Погоди. — говорит она тихим голосом: — извини что накричала… это все головная боль. И этот мерзавец Мессер… ладно. Давай с начала. Действительно я хотела тебя видеть. И не для того, чтобы поговорить о городе или покушать курочку. Для того, чтобы поговорить о… — она нетерпеливо перебирает пальцами в воздухе: — о ситуации. Нашей ситуации.

— Я уже говорил, магистр. — ровный голос в ответ: — если вы считаете что меня нужно выдать инквизиции, то я даже сопротивляться не буду.

— Да погоди ты со своей инквизицией! — она ударяет ладонью по столу: — ты что не понимаешь? То, что ты сделал…

— Ужасно? Чудовищно? Бесчеловечно? Я и сам знаю…

— Невероятно! Вот это слово! Невероятно! Это даже не некромантия в ее чистом виде. Алисия… она же не была мертвой, понимаешь? Вижу, что не понимаешь… это как твой этот черный кот. Ты же знаешь, что он на самом деле — кошка?

— Что? — в первый раз за весь разговор на лице у Лео появились эмоции.

— То. Нокс — кошка. Беременная кошка. Когда ее раздавило телегой в твоем детстве — ты не поднял кота, ты вдохнул жизнь в искорки внутри ее. Понимаешь? Говорят что душу уже не вернуть, павших не воскресить и это правда. Нокс, черная кошка — умерла, а ее тело… в ее теле теплится жизнь. Как там у доктора Фаустино в его трактате о демонах и Загробном мире? Сейчас… — она роется среди своих бумаг, открывает толстую книгу и поднимает палец:

— Я эту тайну нехотя открою.

Богини высятся в обособленье

От мира, и пространства, и времен.

Предмет глубок, я трудностью стеснён.

То — Матери.

— Матери? — эхом откликается Лео.

— Да. Матери. Чего желает любая мать, умирая? Чтобы ее дитя жило вечно. Я не знаю как это у тебя получилось, но твоя Нокс и Алисия — не просто безмозглые поднятые мертвецы, которые убивают все живое. Они — учатся. Они ведут себя как живые, посмотри на Нокса! Ты понимаешь? Ты — гениален, Леонард Штилл! Практически ты можешь уже диссертацию писать, а я тебе помогу. Новая ветвь магии! Почему эти создания — настолько сильнее и быстрее живых людей? Откуда они берут энергию для существования? Как это у тебя получается? И ты собрался похоронить свой талант путешествуя с кучкой грязных наемников по миру⁈

— Не такие они уж и грязные… — осторожно сказал Лео.

— И Мессер — худший! Только осаду сняли, а он хвост трубой и свалил в туман! — магистр еще раз хлопает ладонью по столу: — и ты туда же! Неужели непонятно, я тебе предлагаю обучение, престиж, оплату учебы и проживания! А потом — столичный университет, хорошие маги нужны всем. А ты собрался в соломе ночевать где ни попадя? В коже и с железками? Оставайся.

— Извините, магистр. — Лео наклоняет голову: — я могу уже идти?

— Ай, до чего ты упрямый, у меня от тебя голова разболелась! — Элеонора массирует себе виски: — ступай уже, иди к своим лошадям или что там у тебя…

— Спасибо. — он поворачивается. У самой двери — останавливается. Глухо роняет слова.

— Извините, магистр. Теперь, когда Алисия мертва и похоронена жизнь здесь для меня лишена смысла.

— Да? Мертва и похоронена? Не вижу с каких пор подобное является препятствием для хорошего некроманта… — ворчит Элеонора: — чего глаза выпучил?

Ночь. Ветер за окном — воет, злой, осенний. Дождь бьёт в стекло — крупный, тяжёлый, барабанит. Несмотря на непогоду, где-то вдали — смех, крики, песни. Город все еще празднует свое спасение. Победу.

Вардоса не спит. А в кабинете тепло. Камин горит — дрова потрескивают, угли тлеют, искры взлетают и гаснут. Пахнет дымом, воском, старой кожей. На полках — книги, свитки, карты. На стенах — гобелены, потемневшие от времени. На одном — мантикора, серебряный зверь на алом, крылья распахнуты, хвост скорпиона угрожающе выставил жало вперед. Герб рода Эйхенвальд.

За массивным дубовым столом — герцог Освальд фон Эйхенвальд, командующий третьей ударной армией. Сидит — спина прямая, руки на столе. Перед ним — карта королевства. Большая, подробная, края потрёпаны. Фишки разбросаны по ней — красные, синие, чёрные. Армии. Города. Крепости. Враги. Союзники.

Кубок с вином — нетронутый. Как его наполнил слуга, так и стоит. Свечи горят — три, на серебряном подсвечнике, воск стекает медленными каплями на стол.

Освальд смотрит на карту — долго, не моргая. Лицо каменное. Скулы резкие, челюсть сжата. Глаза серые, усталые — не спал трое суток. Битва, преследование, отчёты, раненые, мёртвые. На висках грязь — не успел смыть. Или не захотел. Руки неподвижны, лежат на краях карты — но пальцы чуть дрожат. Усталость. Напряжение.

Он один. За окном ликует город. Слышно даже здесь, через стены, через дождь. Пьют. Поют. Танцуют. Обнимаются. Плачут от радости. Мы победили. Мы выжили. Освальд спас нас.

Освальд усмехается — криво, без веселья. Победили? Он смотрит на карту. На чёрные фишки — армия Арнульфа. Отодвинуты назад — на тридцать миль, за реку. Согласно докладам разведки — собираются ровными колоннами, отходят на восток, к своим границам.

Он сжимает кулак — медленно, так сильно, что костяшки белеют. Арнульф пришёл и осадил Вардосу, прорвал ворота, был в шаге от победы. Единственное что он не смог предсказать — скорость марша третьей ударной, скорость ради которой я пожертвовал всем — обозами, тяжелой пехотой, удобством и комфортом. Все — ради скорости, чтобы застать его со спущенными штанами, пока он штурмует Вардосу… и все получилось.

Я ударил внезапно, — думает он, склонившись над картой, ударил единым сжатым кулаком тяжелой кавалерии в спину. Его строй… у него не было строя, он готовился войти в город колоннами. Его маги опустошены — вложили всё в заклинание, что сожгло ворота. Его армия растянута — половина штурмует город, половина в лагере.

Идеальный момент. Еще чуть-чуть и разгром. Разбегающиеся во все стороны люди, которых догоняют его «Крылатые» и насаживают на пики, рубят головы, топчут копытами тяжелых боевых коней.

Но…

Освальд смотрит на чёрные фишки. Арнульф не дрогнул, ублюдок развернул войска. За минуты. Построил оборону. Отразил мою атаку. Прикрыл отступление. Его маги опустошены — он использовал арбалетчиков, пикинёров, щитоносцев. Его кавалерия разбита — он отступал пехотой, медленно, в строю. И самое главное — скорость перестроения! Никто не мог так быстро организовать оборону, никто. Просто чтобы построить людей в боевое построение, ощетинившись копьями и закрывшись ростовыми щитами, чтобы выстроить такое — нужно время. Обычно — много времени. Люди Арнульфа заняли свои места в строю за считанные минуты и встретили атаку конницы уже не разрозненной толпой, а стальным ежом торчащих пик.

Я давил. Атаковал. Снова. Снова.

Он держался.

Шесть часов. Шесть часов тяжелейшего боя, собирая своих людей, отступая — медленно, шаг за шагом… В полном порядке. Собрал лагерь. Переправился через реку. Разрушил мост за собой. Сохранил армию.