В тот год урожай винограда не радовал. Дождливая осень не дала набрать ягодам нужную сладость.

«Опять кислятина получится», — подумал Мушкила, наблюдая за работой рабов в поместье, сбрасывающих гроздья винограда в два давильных чана с последних в этом году повозок с урожаем.

Он был богат. Не настолько богат, чтобы купить виллу в Лациуме, но десять лет службы префектом не баран чихнул. Да и не хотел он связываться с землевладением в Лациуме, где время от времени случались перераспределения земель. У Рима много общественных земель, и, чтобы связываться с ними, нужно иметь неприкосновенность патрициев. Большая вилла с тысячью югеров (82) земли в окрестностях Беневенто в пяти днях от Рима по Апиевой дороге грела душу отставного префекта гораздо сильнее.

Впрочем, отставке он был не рад, ещё чувствуя в себе силы и лелея надежду получить что-то большее, чем должность префекта отдалённой провинции. Но с новым принцепсом (83) это было нереально. Тот не жаловал преданных людей почившего Тиберия, к коим, несомненно, относил себя и Мушкила.

Тиберия Мушкила уважал, почти благотворил. Тот был истинный «государь для рабов, император для солдат, первый среди равных — для всех остальных». Правда, говорят, что власть и его «съела изнутри», доведя до закона об «оскорбления величия», но последние десять лет он Тиберия не видел, управляя от его имени провинцией. Тиберий это предвидел, он говорил: «власть — это волк, которого я держу за уши». Видимо, «волк» всё же вырвался.

Его приемник прошёл этот путь за неполный год. Талантливый юноша. Плебс нового принцепса любил. Чего только стоил его агномен (84) — «Солдатский сапожок»(85). Однако плебс ещё не знал, как тот не любил своё прозвище.

Недовольство отставкой, желание большего привело Мушкилу в стан заговорщиков, что было закономерно. Если уж кому править, то по крови это должен был быть внук Тиберия Тиберий Гемелл, а не выскочка-племянник. Однако всё это присказка. Бывший префект был честен перед собой: просто ему было выгоднее, если принцепсом стал бы Тиберий Гемелл, которого поддерживали сподвижники деда.

Мушкила рисковал. Сильно рисковал. Главные заговорщики старались оставаться в тени, а он, как менее заметная фигура, выступал связным, но награда в случае успеха стоила того. По крайней мере, ему так казалось.

Прибежал вилик (86):

— Доминус, прибыл гонец из Рима.

Мушкила вернулся в дом и вошёл в атриум, где его дожидался гонец — вольноотпущенник, которого он использовал для щекотливых поручений.

Тот поклонился и передал, вынутый из-под туники диптих (87), связанный шнурком и запечатанный печаткой с затейливым узором. Проверив целостность печати, Мушкила развязал шнурок. Пока он этим занимался, гонец сказал:

— Сенатор на словах велел передать: «Тиберий Гемелл закололся»(88).

Мушкила замер и уставился на клиента (89).

— Это всё?

— Да, доминус. Больше ничего.

Мушкила развернул диптих. На церах стилусом были накарябаны стихи:

'Сколько, однако, греха ни скрывай, всего ты не скроешь;

Но и попавшись врасплох, всё отрицай до конца.

Будь не более ласков и льстив, чем бываешь обычно:

Слишком униженный вид — тоже ведь признак вины.

Но не жалей своих сил в постели — вот путь к примиренью!

Что у Венеры украл, то вороти ей сполна.

Многим известен совет: принимать сатурейские травы,

Вредные травы: по мне, это опаснейший яд;

Или советуют с перцем принять крапивное семя,

Или растёртый пиретр во многолетнем вине;

Но не желает таких пробуждений к любовным утехам

Та, чью обитель хранит тень Эрицинских холмов.

Белый ешь пеласгийский чеснок Алкафоевых севов

И бередящую ешь травку из наших садов;

Мёд с Гиметтской горы не вредит, полезны и яйца,

И помогает орех с веток колючей сосны'. (90)

Кровь прилила к лицу Мушкилы, но не от скабрезных стишков популярного Овидия. Мушкила понял намёк даже без подчёркнутого дополнительным давлением на стилус слова «яд».

Он велел вилику организовать наблюдение за Апиевой дорогой.

— Кого ждём, доминус?

— Воинский отряд.

Подобный исход заговорщиками оговаривался. Мушкила знал, что он должен делать, и яд у него был заготовлен. Из-за неведения произошедшего его не оставляла надежда, что всё обойдётся.

Буквально на следующий день ещё до полудня мальчишка, дежуривший на крыше здания, обращённого в сторону Апиевой дороги, закричал:

— Едут! Едут!

— Сколько? — закричал снизу вилик.

— Много! — ответил мальчишка-раб, не умеющий считать.

Вилик обернулся к дому и заметил на террасе вышедшего хозяина. Тот кивнул ему, показывая, что всё слышал и ушёл в дом.

Мушкила прошёл на кухню, забрал с полки кувшин с вином и направился в таблиниум. Там, в одном из больших ларцов из красного дерева, Мушкила хранил бутыль с зельем. Он влил его в кувшин с вином и перемешал круговым движением. Налил вино в килик (91) и только в этот момент хладнокровие оставило его.

Он почувствовал чьё-то присутствие. За спиной стоял вилик. Мушкила вздохнул и приказал:

— Позови домочадцев! — и не отрываясь выпил всё вино из килика.

…

Сердце колотилось, глотку стягивал спазм, во рту ощущалась горечь яда. Он не отводил глаз от лежащего на полу килика. Его голову обнимала молодая женщина и плакала. Её горячие слёзы падали на его лицо, и она шептала:

«Тата, ноли мори! Ноли мори!»

Перед тем как сознание окончательно уплыло, он увидел калиги преторианца.

«Не Макрон», — подумалось ему. И почему он ждал Макрона? Стал бы префект претории мчаться за сто пятьдесят миль (92) ради какого-то всадника-заговорщика?

После видения Мушкила проснулся словно пьяный двуногий, неспособный стоять. Ему казалось, что он двуногий, и лошадиные ноги его не слушались. Когда он попытался двинуться, то его колени разблокировались (93), и он рухнул на землю.

Его рассудок помутился, он не понимал где находится и что с ним. Его тело почти не слушалось. Вернее, слушалось, когда он начинал какое-то движение, но координированно управлять конечностями у него не получалось, и он валился обратно.

Он хотел позвать на помощь, но получилось лишь жалобное ржание.

Однако его зов был услышан, и вскоре вокруг него случился форменный переполох. Даже подняли Санчу.

Во дворе зажгли факелы и обступили лежащего жеребца, но тот, похоже, никого не узнавал.

78 — Гусары, молчать!

79 — Автор имеет в виду Альбигойский крестовый поход, организованный Римским Папой Иннокентием III. С 1209 по 1229 год военные действия охватили регион Лангедок на юге Франции, что привело к опустошению края и потери его независимости. Окситан перестал быть языком поэзии и искусств, а французский язык стал таким, каким он есть. В альтернативной истории французы выражали бы согласие не привычным для нас «oui», а не менее привычном «ос» (ок). Вместе с этим была уничтожена культура трубадуров — уникальный феномен, зародившийся в Окситании. Эти странствующие поэты-музыканты создали идеал куртуазной (рыцарской) любви и первыми в Европе начали слагать светскую поэзию на народном окситанском языке, а не на латыни. Культ Дамы и куртуазности создали трубадуры. Искусство трубадуров заложило фундамент для всей европейской светской поэзии и музыки.

Для окончательного уничтожения остатков катарской ереси католическая церковь учредила специальный трибунал — инквизицию. Мир в очередной раз свернул не туда. Поневоле задумаешься о существовании конструктов…

80 — Если вам кажется, что в средние века для того, чтобы получить перо для письма, достаточно было выдрать его из тушки гуся, то вам кажется. Годилось не всякое перо, а только внешние маховые из крыла. Если вы правша, то вам подходят только перья из левого крыла (из-за изгиба). Затем часть оперения подрезается, чтобы удобнее держать в руке. Затем вываривали в щёлочи, отмывали и высушивали. Затем обжигали и закаливали в горячем песке для твёрдости и упругости. Срезали кончик наискось, открывая пористую структуру, которая хорошо впитывала чернила. С другой стороны вырезали полукруглый длинный желобок. В самом желобке прорезали щель точно посередине кончика. Именно через эту щель при письме стекали чернила. Кончик немного пригибали. Такие перья в наше время мало кто видел, но металлические винтажные перья многие видели. Их конструкция напоминает устройство гусиного пера для письма.