А тут и представление началось. Сперва весь свет погас, и сцена вместе с рядами скамеек потонула в сиреневом мраке позднего августовского вечера. Потом заиграла веселенькая музыка, лампочки снова вспыхнули (но не все, возможно, часть продаваемых тут батареек была как раз от них), и парочка цыган-акробатов с успехом покрутили ногами, руками, походили колесом и посверкали белозубыми улыбками.

Далее пошла тяжелая артиллерия в виде тетушки Софы и Ромэна с пронзительным романсом. Я и не заметила, как глаза стали на мокром месте. Судя по всхлипыванию рядом и зловещему чавканью, мои спутники тоже прониклись.

Но вот апогей программы, так сказать, ее гвоздь без шляпки, но с золотой цепью на груди. На сцену торжественно поднялся Морис с гитарой в руках.

– А он играть умеет? – засомневался Рэнди.

– Полдня тренировался, – отозвалась Мия.

– Главное, чтобы помидорами не закидали… – выразила я общие опасения.

– Да уж, я их с куста сегодня ел, жалко.

Осторожно взяв первые аккорды, Морис затянул один из стихов Гумилева, переложенный на лиричный лад.

– Однообразные мелькают, все с той же болью, дни мои…

А мы застыли в изумлении. Нет, мы, конечно, догадывались, что наш товарищ – сущность многогранная и наделенная уймой талантов, но его голос, казалось, проникал внутрь каждого, заставляя трепетать в ожидании продолжения. Я даже на мгновение задумалась, не использовал ли он гипноз. С него станется и это уметь.

Стих закончился, пару секунд стояла гробовая тишина, а потом громыхнули овации. Мы тоже встали и похлопали Морису от души. Были бы цветы, подарила бы, да что-то и в голову не пришло подготовиться. Впрочем, и без нас Мориса закидывали не тухлыми овощами, а цветами, причем даже розами.

– А мы боялись, – хмыкнул Рэнди.

– Полный успех! – К нам протиснулся Ромэн и довольно хлопнул гуля по плечу. – Может, ты тоже петь умеешь?

Рэнди сообразил, что артисты – существа высокодуховные и менее привязаны к материальному, а значит, кормить будут редко и тем, что пришлют поклонники, поэтому помотал головой.

А потом праздник пошел по накатанной, концерт плавно превратился в ночные посиделки, с кострами, гитарами и танцами. Ближе к середине ночи мы с Мией доползли до нашей клетушки и рухнули на кровать, даже не став драться за одеяло.

Я уснула, едва переоделась в допотопную сорочку, и голова коснулась подушки. Столько впечатлений – вроде бы только вчера боролась с платьем, собираясь на бал в ЗОБ, и вот я вернулась с концерта цыганско-индейской самодеятельности, непривычно лохматая, уставшая как собака, но отчего-то умиротворенная. Так и уснула, не додумав до конца ни одну мысль.

Мне показалось, я проспала всего ничего, как услышала тихий стук в стекло. Понадобилось немного времени, чтобы сообразить, что это кто-то кидается камешками в окно, а я страсть как не люблю, когда меня будят. Мия сладко сопела, спрятав лицо в подушке, я осторожно выбралась из-под одеяла, поежилась от неожиданно холодного пола под босыми ступнями и подошла к единственному узкому окошку, сквозь которое лился призрачный лунный свет. Внизу, во дворе, стоял Амилота и манил ладонью.

Я уперла руки в бока и задумалась, какой именно жест показать ему в ответ, чтобы он понял мои чувства. Решила, что, какой бы ни выбрала, он точно обидится, поэтому вздохнула и вышла из нашей клетушки и побрела искать в чужом незнакомом доме выход. Лайз наверняка там уже уснул в ожидании, пока я обнаружила лестницу в приемную салона, а оттуда – дверь во внутренний дворик. У Софы была целая усадьба, которая снаружи выглядела как неприметный магазинчик с надстройкой в виде второго этажа, имелась тут и зона отдыха для взрослых и детей – садовые качели, мангал, надувной бассейн и все прочие блага.

Амилота отирался возле качелей с полосатым навесом.

– Ты же свалил в закат? – буркнула я вместо приветствия. Ночной холодок забрался под просторную ночнушку, и я зябко поежилась.

– Решил попрощаться нормально.

У меня, как говорится, сердечко екнуло.

– В смысле попрощаться?

– В том смысле, Кудряшова, что я и правда должен вернуться на Темный факультет. Я там все еще работаю.

Лицо у него при этом было непроницаемым, как новенький кирпич. Я вцепилась в складки ночнушки и прямо спросила:

– Каковы шансы?

– Не оказаться в желудке у Миллхауса? – кривовато усмехнулся Лайз.

– Типа того. – Я насупилась. – Это уже не смешно, Лайз. Ты ничего не можешь сказать, да и фиг бы с этим, но я не дура и понимаю, что за самоуправство тебя по головке не погладят. А учитывая, что ты явно подпортил нашему дорогому ректору какие-то жуткие планы…

– Ты за меня волнуешься?

Вместо ответа Амилота в два шага преодолел разделяющее нас расстояние, обхватил ладонью мой затылок, притянул к себе и поцеловал. От него пахло солнцем, дымом и горькими травами, но я не успела прочувствовать всю романтику момента – в ночи, под луной, наедине, – как он отстранился и посмотрел мне в глаза.

– Я лишь делаю то, что должен. Я рожден свободным, просто успел забыть об этом.

Я устало провела ладонью по волосам и все-таки спросила:

– Так кто мы друг другу? А? Студентка и куратор?

– Все еще да, – ответил он и добавил: – И не только.

Мы сели на звякнувшие цепями качели, скрывшись под густой тенью козырька. Лайз снял с себя рубашку и накинул мне на плечи.

– Я оставил на тебе метку, чтобы избежать лишних сомнений. Род разобрался бы, что к чему, да и я собирался прийти сам и обсудить все, но так надежнее. Но… Не скажу, что мне пришлось долго себя заставлять.

В груди потеплело от его суровых откровений, но это не значило, что я его простила.

– И все-таки надо было предупредить. Хоть намекнуть. Ты только ножичком полоснул, а у меня вся жизнь поменялась. Женщины, чтоб ты знал, серьезнее относятся к вопросу брака.

– Это не совсем брак, скорее, – он замолчал, подбирая слово, – помолвка. И если ты захочешь, мы разорвем ее, когда все закончится.

Я потерла запястье, не зная, что и сказать.

– Давай дождемся, когда все действительно закончится. Так, получается, ты пошел на это, чтобы забрать меня у Миллхауса. Дерзко. Видать, я ему и правда позарез для чего-то нужна.

– Я не могу…

– Не можешь сказать, помню. Эта ящерица хорошо подготовилась.

– Он не такой плохой, как ты думаешь. У всего есть свои причины.

– Не хочу я мыслить глобально. Если его планы мне навредят, то для меня он отныне плохой. Так вот.

Лайз хмыкнул, но как-то по-доброму. Я плотнее завернулась в его рубашку и замолчала. Вроде бы столько всего хотела сказать, спросить – и не находила слов. Лайз тоже не спешил продолжать диалог, и мы покачивались на качелях, глядя на светлое пятно в небе в окружении россыпи звезд.

– У меня уже была семья, – сказал вдруг Лайз. – Я пошел на многое, чтобы ее не забыть. Думал, что таким образом делал лучше, но сейчас мне кажется, что я просто себя наказывал. Понимаешь? Помнить, когда все вокруг забывают и живут свободно. Помнить, когда ничего никогда не сможет вернуться к началу. Почему-то я задумался об этом только после твоего появления в академии. Может, потому что ты тоже помнишь.

– Не сравнивай нас. Ты… Ты пережил гораздо больше и имеешь право хранить эти воспоминания и чувства.

Но на самом деле я внезапно испытала ревность к тем, кого он любил в той прошлой жизни. Глупая, безосновательная ревность. Мы все еще студентка и куратор, не совсем муж и жена, не совсем любовники, не совсем друзья.

Лайз поднялся и повернулся ко мне лицом.

– Может, пора их заменить?

И, не дождавшись ответа, пошел прочь.

– Стой! – крикнула я, забывшись. – Мы обсудим этот вопрос, когда ты вернешься. Обещаешь?

Он махнул рукой и практически испарился в воздухе, не успела я и глазом моргнуть. Мужчина-загадка – наверное, единственная, против которой я, кажется, уже ничего не имела.

Утром обнаружилось, что кровать оккупировали со всех сторон. С моей стороны на полу тихонько посапывал Морис, даже во сне не расставшийся с желтой рубашкой, которую нежно прижимал к груди. Рэнди занял вторую половину, умудрившись так извернуться, что закинул ноги на кровать.