– Тогда к чему эти пляски, представь, что ты уже мне проиграл, – предложил Игнат.

– Позволь ему эту малость, – внезапно подала голос Варя, – я прослежу, чтоб он не сбежал, даже если победит, вы же знаете, слово мое крепко.

– Знаю, милая, – вздохнул наставник, еще раз глянул на Митю и вдруг махнул рукой: – Эх, на что только не пойдешь, лишь бы придать юным сердцам толику надежды. – После чего маг отдал дьявольское изобретение Варе, а сам прошелся и легко стер круг, начертанный на снегу.

Ощутив свободу, Митя едва не упал. Так сильно было напряжение в теле, что теперь все мышцы ныли от холода и тщетных усилий освободиться. И все же он устоял. Затем, чуя дрожь в ногах, сделал несколько шагов и встал напротив Игната.

– Выбирайте оружие, – предложил Митя.

– Старый добрый Зеркальный луч, – тут же отозвался наставник, но предупредил: – И давай без фокусов. Пусть победит сильнейший.

Митя кивнул, неловкими руками достал обычное зеркальце, принял стойку, точно в фехтовании, и призвал силу.

Зимнюю ночь распорола яркая полоса света. Казалось, что сама текстура мира не выдержала накала страстей, вот и появилась этакая прореха.

Митя уперся в снежный наст и, вытянув правую руку вперед, сосредоточил все свои силы на том, чтобы луч, идущий из его зеркала, смог уничтожить другой, идущий из зеркала Игната Исааковича.

Светлая нить слегка дрожала, и стажеру стало казаться, что он ощущает вибрацию мироздания. Слышит его тихое жужжание. Видит колебание вселенной. Юноша будто очутился в глубине загадочного механизма, стал его частью, маленькой шестеренкой, винтиком, от которого тем не менее зависит работа всей гигантской машины под названием Мiръ.

Митя смотрел прямо перед собой. Он почти не различал фигуру наставника, застывшую на том конце луча. Сейчас они вдвоем стали единым целым. Два абонента на протянутом сквозь ночь проводе. Визави по разные стороны закона. Наставник и ученик, сошедшиеся в смертельной схватке.

Луч дрогнул. Дрогнул и стажер. Он ощутил, как Игнат усилил давление, и теперь с его стороны в сияющий поток влилось больше сил. Сжав зубы, Митя постарался отыскать в себе резерв, скрытые возможности, чтобы противостоять наставнику.

В ушах от напряжения появился шум. Перед глазами поплыли круги. Ничего. Все, что мог почувствовать стажер, – это пустота, которую медленно и неизбежно начинал заполнять страх. Страх смерти. Страх проигрыша. Страх небытия.

Рука, в которой Митя сжимал зеркальце, онемела от натуги. Дабы луч не дрогнул, стажер стал поддерживать ее второй рукой.

Во рту пересохло, а нутро скрутило в тугой ком. Игнат еще усилил давление, и понимание того, что проигрыш неотвратим, стало четким и болезненно жгучим.

– А ты неплохо держишься, дружок! – Голос наставника пробился сквозь гул в ушах. – Даже лучше, чем я мог ожидать, это радует, ведь скоро твоя сила станет моей.

– Не дождетесь, – прохрипел Митя, закрывая глаза.

Мелькнули перед внутренним взором картины из детства, вспомнилась робкая улыбка Евдокии и смешливая Стешка. Отчего-то стыдно стало перед Лукерьей Ильиничной. Наверняка кухарка ждет его, выглядывает в окошко, гладит Добряка.

– Простите непутевого, – пробормотал Митя, испытывая невозможный натиск чужой магии. – Все простите, – добавил стажер и, глубоко вдохнув морозный воздух, открыл глаза.

От его луча остался крохотный огрызок. Еще малость, и Игнат доберется до его зеркальца, и что тогда? Тогда все кончится, понял юноша, и неожиданно на душе стало легко. Нет, он и не думал сдаваться. Не желал выглядеть рохлей перед Игнатом. Но и кидаться в ноги наставнику, моля о пощаде, не собирался. Семи смертям не бывать, а одной не миновать.

В стороне двинулась тень. Митя вздрогнул, сообразив, что совсем забыл про Варю. Кем она была для него? Врагом ли, другом, не все ли равно теперь? Он одновременно чувствовал радость от того, что она жива, и горечь от того, как складывалась ее жизнь. Впрочем, теперь некогда стало размышлять над чужой судьбой.

Руку обожгло. Митя скривился, тихо застонав. Луч Игната рванулся вперед и, миновав зеркало стажера, впился прямиком в его запястье. Со стороны наверняка казалось, что свет, соединяющий дуэлянтов, исходит прямиком из кисти Мити. Впрочем, как раз ее-то он и не видел. Чувствовал, что она есть, но вместо руки теперь сиял свет.

– Хватит, Игнат Исаакович, хватит же, вы победили! – закричала Варя, бросаясь вперед.

– Я жду, когда это признает мой оппонент, ну же, Митя, сдавайтесь, – предложил Игнат.

Стажер промолчал. Но не потому, что не находилось слов, а потому, что боялся, что если откроет рот, то неминуемо закричит. Разорвет ночь диким воем. Станет кататься по снегу, пытаясь унять дикую боль. Охладить ее о снег. Станет жалким и нелепым на радость Игнату. Нет.

Боль вгрызалась в тело все сильней и сильней. Рука исчезла до локтя.

Прикусив губу, Митя почувствовал привкус крови во рту. Сердце билось столь быстро, будто желало взорвать грудную клеть да и выпорхнуть наружу, выпуская следом уставшую от сопротивления душу.

– Прекратите, молю! – Варя рухнула на колени рядом с Игнатом, вцепилась в полы его пальто, покачнулась.

Маг не удостоил ее ответа, лишь пнул ногой, как уличную кошку. Варя скрючилась, смолкла.

– Сдавайся, щенок! – Игнат шагнул вперед, он более не улыбался, но рычал разгневанным зверем.

Луч поглотил руку до плеча. Щеку обдало жаром, таким неуместным в этой ледяной мгле.

Митя успел удивиться, отчего не пахнет паленым, когда луч вдруг дернулся. Отцепился от его изувеченного тела. Заметался над болотом, срезая верхушки рогоза. Чиркнул по небосводу, будто желая вспороть брюхо нависшим тучам, а затем понесся прямо на него.

Стажер хотел увернуться, но ноги подкосились. Митя упал навзничь, и ночь черным вороном закружилась над ним. Откуда-то донесся крик, но стажер воспринял его как часть финала. В тот же миг небо устремилось к нему, пронзило клыками звезд, вдавило до хруста костей в болотную топь.

И наступила тьма.

В августе воздух Крещенска затопили шум и суета. Красная ярмарка, длящаяся все лето, подходила к концу, и те из купцов, кто припозднился, старались наверстать упущенное, заключая выгодные сделки. Улицы, переполненные приезжими, казались узкими. Паровые машины гудели, желая проехать, железные ходоки, поблескивая медными бляхами с именами фабрикантов, задевали друг друга боками. Лошади, запряженные в телеги или экипажи, недовольно фыркали, прядали ушами, жались к тротуарам, тесня прохожих.

– Куда прешь, окаянный! Дорогу, дорогу дай! – слышалось то тут, то там.

Звенели бубенцы, перекликались колокола церквей, торговцы всех мастей наперебой расхваливали свой товар. Город жил своей жизнью, позабыв о происшествии на болотах.

Поначалу, еще зимой, ходили разные слухи. Одни говорили о том, что маги спятили, да и поубивали друг друга. На базаре судачили, будто Зеркальщики свершали ритуал, но что-то пошло не так. Третьи перешептывались, что колдунов схватили служители церкви и упрятали их подальше от добрых людей. Но самой частой версией было то, что сам император прогневался на магов, оттого и прислал войска для арестов.

Но все это случилось в январе, а едва сошел снег, как люди занялись своими делами и позабыли о тех событиях. Разве что отметили перемену служащих в департаменте Зеркальной магии. Хотя сменились и сменились, что с того?

В один из будничных дней, пропитанных летней жарой, словно пирог патокой, большое переходное зеркало в департаменте звякнуло, оповещая о прибытии гостя.

Переступая через край, молодой человек придержался за резную рамку железными пальцами механической руки. В другой он сжимал сафьяновую красную папку с гербом Российской империи. Каждому увидевшему стало бы ясно, что в папке той важные документы, однако, к удивлению пришельца, его никто не встретил.

Приемная пустовала. Денщик, обычно сидевший за конторкой, теперь куда-то подевался. Да и посетителей не наблюдалось. Видимо, торговый сезон охватил всех, от мала до велика, позволив позабыть про былые распри, учиненные обычным или магическим способом.