Доктор предположил, что некоторое время я цеплялась глазами за все эти цифры, имена, даты, образы, а мой разум уже выстроил в голове яркие и запоминающиеся ассоциации, похожие на настоящие. Мне показалось, что Андрей Павлович окончательно убедился в том, что мои сны – это действительно сны, и ничто больше, когда кто-то из его пациентов-историков стал опровергать некоторые мои наблюдения и знания. Не берусь судить… может, они не такие уж и хорошие историки, а может, история действительно переменчива и далеко не всё смогло дойти до наших дней.

Как бы сильно все вокруг ни убеждали меня в том, что это последствия лекарств, адаптации и, в конце концов, мои собственные фантазии, я знаю! Точно знаю, что всё случившееся было на самом деле. Иначе как бы я писала всё это на французском так, словно этот язык всегда был моим родным? Прежде я и двух слов связать нормально не могла, за что выслушивала от бабушки нотации. Теперь же пишу грамотно, без ошибок. (Конечно, делаю это для того, чтобы никто не смог прочесть мою исповедь. Папа знает язык непростительно плохо для человека, чья мать коренная француженка, а мама не знает и вовсе.)

С того момента, как в мои руки попал телефон, я стала искать. Наивная, глупая… Я стала вбивать в поиск каждое имя, чтобы узнать хоть толику о его носителе. Нашла немногих… Тучковых, Маргариту и её мужа Александра. (Навзрыд плакала, уткнувшись в подушку, когда узнала, что Александр Алексеевич погиб в Бородинской битве, которая случилась немногим позже нашего Смоленска. Маргарита… эта великодушная и порядочная женщина стала вдовой в тридцать два года. Помню её доброту ко мне по сей день.) Маркиза Коленкура и Поля де Сегюр, его отца и старшего брата; министров и фрейлин императора Александра и его супруги; Александра Чернышёва; князя Багратиона; Иоахима и Каролину Мюрат и даже господина Дюрока, воспоминания о котором у меня уже не такие яркие, но тем не менее совершенно неприятные. О каждом из них нашлось хотя бы слово. Каждый оставил свой след на страницах истории.

Глаза уже слипаются от слёз и усталости ( никуда не выхожу, сижу дома и прочёсываю интернет ), но я не оставляю надежды отыскать хоть какое-нибудь упоминание о Мишеле, о моих названых братьях. О нём… Я помню улыбку каждого. Их голоса до сих пор звучат в моей голове… Не могу даже описать, какая это пытка.

Когда мою грудь поразила вражеская пуля, было не страшно умирать. Я знала, что, расставшись с этой жизнью, обрету новую. Рядом с Никитой. Видимо, я так упорно и долго бежала от чувств к нему, что забрела слишком далеко… туда, откуда возврата уже нет.

Во мне непроглядная пустота… Я не чувствую больше ничего. Во мне не осталось и крупицы от прежней Клэр. Там, где раньше стучало пылкое, влюблённое сердце, сейчас глухо. Мертвенная тишина. Нет больше сердца! Его выкорчевали, вырвали с корнем, с нечеловеческой жестокостью.

В ушах ещё слышен клокочущий, разрушительный крик войны. На зубах отчаянием хрустит зола от пылающего города. И какой-то психолог с кучей дипломов на стене своего большого кабинета пытается навязать мне, что это лишь игра богатого воображения и что очень скоро всё это забудется? Моя меланхолия начинает соперничать с возмущением.

Горечь тех дней ужом скрутилась на моей груди, не позволяя полноценно вдохнуть. Не имею и малейшего понятия, как долго смогу держаться…

Не знаю, как долго смогу жить без него».

– Милая? – обеспокоенный голос мамы прозвучал так твёрдо, что заставил Клэр замереть у входной двери, когда девушка уже была одета в пуховик. В лёгкий и тёплый пуховик, а не в тулуп поверх мундира, что своей тяжестью вечно тянул к земле.

– Да?

– Сегодня не вторник, не среда и даже не пятница.

– Верно. Сегодня суббота.

– Андрей Павлович теперь принимает по субботам?

– Я и не говорила, что иду на приём, мам. – Клэр снисходительно улыбнулась, словно она достаточно взрослая для того, чтобы не отчитываться о каждом своём шаге перед мамой. Да, для самой себя она была именно такой, но не для мамы, что испуганно цеплялась за своего единственного ребёнка, которого была лишена целый год.

– Клэри… не закрывайся от меня. Знаю, я не всегда была тебе той мамой, о которой ты мечтала. На все твои соревнования по фехтованию, на все занятия по этим скачкам тебя водила Элжира. В какой-то момент я даже из ревности к ней не хотела мешать вашей компании. – В голосе матери зазвенели обида и горечь. В горле встал ком, но она не прекращала говорить, а потому слова стали вылетать рвано и жалко. – Я не была рядом, но теперь… после того, что с тобой случилось, мне вообще не хочется тебя отпускать. Ты сильно изменилась. Это вижу не только я, папа тоже заметил! Тебя что-то сломало, но я не вижу, не знаю, что могло послужить тому причиной. Моя девочка… а эти твои кошмары.

Клэр подняла на неё глаза. Они постепенно наполнялись слезами, и она чувствовала, что находится в шаге от того, чтобы броситься в мамины объятия и рассказать всё. Всё. Всё! Пересохшие от волнения губы дёрнулись, грудь наполнилась воздухом и уже готова была с криком и болью выпустить его наружу, но Клэр сдержалась.

– Ты можешь довериться. Хочешь рассказать мне?..

Холодная, тонкая, влажная от волнения рука потянулась к её, сплела пальцы в замок. Ещё недавно эти руки держали клинок. Они были грубыми, безжалостными и сильными. Они убивали, а мама касалась их так робко, словно они были выточены из хрусталя.

– Нечего рассказывать, мам. Это последствия адаптации после моего долгого отсутствия. – Это были не её слова. Врачей, психолога, знакомых, чьи угодно, но только не её.

Она солгала.

Без ропота и сомнений. Глядя маме прямо в глаза своими холодными глазами и даже не заливаясь краской от стыда. Клэр не смогла ответить даже самой себе… зачем? Зачем она солгала? Мама мгновенно распознала её ложь, раскусила, точно зрелый орех, но допытываться не стала. Взгляд стеклянных глаз стал потерянным, почти обречённым и разочарованным. Хотела ли Клэр уберечь маму от новых потрясений или просто не верила, что она способна её понять? За всю её жизнь мало кто понимал и принимал её такую, какой она была на самом деле. И все они сейчас были мертвы.

– Могу я спросить хотя бы, куда ты пойдёшь?

– Катя приехала и уже измучила меня своими звонками. Нужно уважить. – Клэр заметила, как губы матери изогнулись в сомнении. – В смысле встретиться, – поправила она и чуть отстранилась, так, что её рука выскользнула из маминых рук.

– Последний раз, когда вы собирались с ней, я потеряла тебя на целый год. – Строгий женский голос вновь задрожал, но Клэр виртуозно сделала вид, что не расслышала. Мысли занимало потерянное кольцо бабушки, без него Клэр больше не окажется в прошлом. Талисман нашёл своего владельца, и он проиграл войну, которую так величественно начал.

– Никто и ничто мне больше не угрожает, мам. Я никуда не пропаду и не исчезну. Ни на год, ни даже на день, даю слово.

– Могу я попросить тебя заехать в больницу? Ту, в которой ты лежала?

– Зачем это?

– У твоего врача несколько дней назад был день рождения. Он так заботился о тебе, так помогал нам с твоим папой. Поддерживал, когда отчаяние перевесило всякую надежду. Будет правильным, если ты поздравишь его.

– Я куплю цветов. И конфет. Это ведь стандартный набор для врачей? – В ответ нарочито медленно закивали.

– Хорошая идея. – Мама никогда не любила дарить кому-либо цветы, не любила получать их, так как считала это бессмысленной тратой денег. И сейчас она кривила душой лишь потому, что боялась неосторожным словом ранить дочь.

Клэр прищурилась и выжидающе посмотрела на маму, зная наперёд, что та должна начать всячески отговаривать её от такого рода подарка. Но та молчала. Скрестила руки на груди и будто бы стала ждать, когда Клэр шагнёт за порог. Может быть, она знала свою маму так же плохо, как мама знала её…