Трясущиеся будто в лихорадочном припадке руки матери всё тянулись к рыжей головке любимого и единственного ребёнка, которого она считала уже навсегда потерянным. Мать заплакала. Отец старался сохранять твёрдость в голосе, но вскоре опустился рядом с женой на колени перед кроватью Клэр и жалобно всхлипнул, осторожно коснувшись её холодной руки.

– Даниил Николаевич, и вы, Маргарита Семёновна, будьте добры расписаться здесь, здесь и вот тут в конце листа. – Лечащий врач Клэр, имя которого она так и не запомнила, поднёс её родителям очередные бумажки для оформления перед выпиской и нарочито ткнул жилистым пальцем в трёх разных местах.

Прошло больше месяца с того дня, как Клэр пришла в сознание. Больше месяца она пыталась вспомнить детали своего прошлого и понять, что с ней произошло на самом деле. По крупицам собирала она события минувших дней, сопоставляла с реальностью, в которой находилась теперь, и всё больше убеждалась, что увиденное не могло быть сном. Не таким ярким, не таким осязаемым, не таким горестным. Это действительно случилось с ней, сомнений быть не может! Однако почему все вокруг говорят, что она всего лишь спала, почему все говорят, что она никуда не пропала, а ежесекундно находилась под особым присмотром?

Каждый час здесь тянулся невыносимо медленно, мучительно, словно после всех пережитых испытаний судьба приготовила Клэр новые, ещё более жестокие и несправедливые. С каждым днём бедняжка всё яснее понимала, где находится, кто все эти люди, сдувающие с неё пылинки, и что с ней произошло в тот роковой день после похорон бабушки.

Год… Целый год она пребывала во сне, из которого не могли вывести ни лекарства, ни продолжительные мольбы её близких, что первый месяц часами сидели у её больничной койки. Потом появилась работа, на которой терпеливый начальник вдруг перестал давать поблажки и быть снисходительным; появился частный дом, за которым постоянно нужно было следить и ухаживать, и бесконечное множество дел, которые нельзя было решить, живя в больнице. Так Клэр осталась совсем одна, а её единственным обществом стали лечащий врач с труднопроизносимым именем, интерн, что частенько замещал врача и сообщал ему о малейших изменениях, и санитарки, которые мыли её, одевали, точно фарфоровую куклу.

Из всех друзей только Катя приезжала проведать подругу, да и то всего один раз, через пару дней после того, как доставила её в больницу. Клэр никому не была нужна, о ней забыли, её перестали ждать, без неё привыкли жить.

День за днём она всё отчётливее вспоминала всех тех, кого оставила в том мире и кого в том мире потеряла. Майю, Мари, Петра, Мишеля, Маргариту, Глеба, Гришу, Сергея, Константина, Исая, Фёдора, Степана Аркадьевича и его… Что стало с теми, кто выжил? Где они?

Возвращаться Клэр не хотела, но и жить здесь теперь тоже не могла. Не после того, что с ней было. Не после всего случившегося с ней кошмара. Никому, даже родителям не расскажешь о том, что она делала. Скольких убила и сколькие погибли из-за неё.

– Ты готова, милая? – ласково спросил отец и со всем вниманием заглянул ей в лицо своими серо-голубыми глазами. – Мама собрала твои вещи. Их, конечно, немного, но… всё же.

– Готова, наверное. – Голос её был пока ещё слабым и вполне мог сойти за недовольный.

Клэр заметила смятение во взгляде отца. Со стороны казалось, что он подолгу обдумывает каждое слово, боясь своей неделикатностью расстроить дочь. В других обстоятельствах она бы этому умилилась.

Мама встретилась с ними в холле, хотя они едва не разминулись в широких коридорах, полных людей. Она передала вещи мужу, а сама взяла дочь под руку и бережно повела к выходу. Всю дорогу она о чём-то рассказывала: о диагнозе, о прогнозах, которые давали врачи, о том, как они страдали и тосковали без неё, и о том, какое это чудо, что после стольких месяцев она вновь вернулась к ним. Уши горели от такого потока слов. И если бы хоть одно могло сейчас утешить Клэр, привести в чувство, дать ясность хоть в чём-то, то она бы непременно прислушалась и в конце концов поблагодарила бы маму за неоценимую помощь и поддержку. Но она уже не слышала её. Слова были пустыми, общепринятыми. Такими разбрасывались незнакомцы на похоронах бабушки. В первые минуты Клэр была по-настоящему счастлива видеть отца и мать, она счастлива и теперь, однако ответить той же радостью, какая была у них, не могла.

Она уныло опустила бесстрастный взгляд себе под ноги, когда мама подвела её к выходу. Дверь была старинной, высокой, массивной, из тёмного дерева, покрытого лаком. До сих пор Клэр не интересовалась, в какой именно больнице находилась всё это время, но невооружённым глазом увидела, что здание было далеко не новым.

– Что это за больница? – спросила она отстранённо, едва шевеля вялыми губами.

– Мариинская. Знаю, ты не особо любишь такого рода старину, но конкретно это здание, несмотря на год его основания, выглядит очень даже классно.

– Сносно.

– Что? – переспросила мама, придерживая за ней дверь, чтобы догоняющий их отец успел проскочить.

– Мне нравится это здание. С некоторых пор старина меня больше не пугает.

– Да, кстати, – не поднимая на Клэр головы, вдруг вспомнила женщина, копаясь в сумке в поиске ключей от машины, – ты как-то рассказывала о снах, что тебя мучили? Там было что-то ужасное. Если ты хочешь это обсудить или если тебе нужна помощь?.. Я не давлю. Нет-нет, не смотри так, пожалуйста. Я просто… просто не знаю, что нужно таким людям, как ты. Тем, кто так долго лежал без сознания и потерял столько времени. Даже представить не могу, как тебе сейчас трудно.

Клэр хотела сказать, что всё это время не было просто потрачено. Что все эти дни она жила, страдала, любила, боялась, храбрилась, пыталась выжить, защищала себя и других. Что за один год своей пропавшей, потраченной зря жизни она узнала, пережила и почувствовала столько, сколько никогда бы не узнала, не пережила и не почувствовала за всю прошлую и всю будущую жизнь здесь. Сколько она видела, где была, с какими людьми говорила… И всё это было лишь сном? Её выдумкой? Нет! Нет…

Обескровленные губы дёрнулись, чтобы возразить, чтобы сказать маме, что всё это время её драгоценная дочь жила по-настоящему! Но с них не сорвалось ни звука. Они сжались в тонкую линию и уголками потянулись вверх в попытке изобразить признательность за проявленное сочувствие.

Они оказались на улице. Стоял прекрасный солнечный октябрьский день. Весьма редкое явление для этого времени года. Солнце, ещё по-летнему тёплое и яркое, светило вопреки скорым холодам, точно для неё. Белый свет ослепил. Клэр зажмурилась и прикрыла глаза рукой. Лучи мелькали на сухих жёлтых листочках, которые чудесным образом ещё сохранились на ветвях деревьев, а не опали под натиском безжалостного северного ветра.

Парадный вход больницы украшали высокие колонны. Клэр не сразу обратила на них внимание. Она всё никак не могла надышаться этим пропитанным бензином, газами и прочими вредными отходами воздухом. Он тяжело опускался в лёгкие, и девушка несколько раз даже сорвалась на кашель. Когда отдышалась, то наконец спустилась по каменным ступеням и оглянулась через правое плечо на здание. Вспышкой промелькнуло воспоминание о её первом дне в 1811-м. О том, как она попала в поместье Милановых после того, как её на дороге подобрала Мари. Фасад и внешний вид больницы, в которой она находилась больше года, так сильно напомнил ей полюбившееся имение, имение, где всё началось. Сердце застонало, точно ржавая дверь, сжалось до боли, а ослабшие руки чуть не выронили крохотную сумочку с личными вещами. Она долго стояла со вскинутой головой, поражённая, а была бы чуть сильнее, то и вовсе разрыдалась бы от накатившей тоски. Неужели она действительно всё это выдумала?.. Неужели ей только показалось…

Мама почти настороженно позвала дочь за собой. Клэр рывком оторвали от болезненных, терзающих душу переживаний. Будь её воля, так бы и простояла вечность, сокрушаясь о том, что было уже прожито, что любой ценой нужно забыть. Нет, она не хотела вернуться. Не хотела снова взяться за оружие или стать марионеткой одного из императоров. Но и в этом мире для неё, казалось, места уже нет. Теперь она и в нём сделалась чужой, непрошеной, забытой. Ей было место только там, где был он. Никита и стал для неё тем домом, в котором вопреки всему ждут и будут ждать.