Я соскочил с него. Остался совершенно один в бескрайнем, глухом поле. Закричал. Так громко, что голос мой почти сразу оборвался. Горло неприятно засаднило, но тогда я этого даже не почувствовал.

Тайна раскрыта.

Она провалилась под лёд. Только Степан сказал мне о том, что она направилась к реке, то я сразу почувствовал неладное. Сердце моё бесконтрольно заныло, но от чего, я так и не смог понять. Чуть позже я уже догадался, что всему виной тревога. Моё чутьё вновь меня не подвело. Я не стал дожидаться Степана, сразу погнал Парадёра к реке.

Ещё немного – и я бы опоздал… Что греха таить, я практически опоздал. Ещё одна минута, ещё короткое мгновение – и её уже было не спасти.

Не помню, как оказался на льду. Не помню, как разбил руку о его крепкую броню. Она была подо мной. Тянулась руками и билась ими о ледяную стену. Когда я смог наконец достать её, то уже ничего не помнил, не чувствовал и не понимал. Весь мир сомкнулся, сосредоточился лишь на ней одной. Белой, мокрой, недвижимой.

Сергей смог спасти её. Уж он-то умеет возвращать людей с того света. Сам не раз был тому свидетелем.

Сейчас с ней Степан. Пока ещё с ним не говорили о том, как будем объяснять её секрет другим. Но… сейчас это уже не кажется таким важным. Главное то, что она жива. Она жива, хоть и очень слаба.

О мой Бог… Клянусь! Если бы она умерла сегодня, я и сам бы утопился в этой чёртовой речке!

Почерк мой неважен, поскольку временно лишён своей правой руки.

Пытаются отослать в госпиталь. Как могу противлюсь этому».

«…Не могу скрывать более своей радости! С К. всё хорошо. Поправилась быстрее, чем я надеялся. Никогда не перестану удивляться тому, какая сила духа заключена в этом нежном Божьем творении. Вопрос о нахождении К. в полку тоже решился весьма благополучно. Против оказались лишь Габаев и Котов. Насчёт последнего я даже не удивлён. Буду за ним приглядывать, чтобы от своей неприязни или по пьяни не проболтался.

К. выглядит слишком уставшей и больной. Хотел бы я сделать для неё ещё что-то, а не просто сидеть у её кровати, пока она спит. Вот бы она поскорее улыбнулась. Вот бы вновь просияла детской наивной радостью.

Всеми силами пытался весь вечер не выдавать своих тревог. А чтобы в ней не осталось и малейших подозрений относительно меня, я всячески старался её раздразнить. Ох, как скучал я по её свирепому личику, задранному носику и серьёзным надутым губкам!

Она с такой нежностью поблагодарила меня за своё спасение и, конечно же, поинтересовалась, что может сделать для меня. Кажется, неприлично долго задержал взгляд на её приоткрытых губах… Хорошо, что мы стояли вдали от бивачных огней, и она навряд ли обратила на это внимание. Я не посмел превратить свои сокровенные мысли в слова. Не посмел сказать, что самой дорогой наградой на всём белом свете мне был бы её поцелуй.

Мы лежали вдвоём на скрипучей телеге в стоге сена и смотрели в ночное ясное небо.

Я бессовестно наврал ей о том, что часто уединяюсь под ночным сводом. Хотел показаться ей лучше, чем есть? Наверное.

Со стороны могло показаться, что это она смотрит на звёзды, но нет! Клянусь! Это звёзды смотрели на неё и точно любовались. Озаряли своим серебряным, холодным, божественным светом. Эти безжизненные стёклышки никогда прежде не казались мне столь выразительными и манящими, как в эту ночь. В ночь, когда она была рядом со мной».

«…Мысли мои занимает лишь она одна. Её голос непрерывно звучит в моей дурной голове даже в минуты её полного молчания. Её бледно-васильковые глаза мерещатся пред моими такими тёмными и некрасивыми, даже когда они прикрыты во сне и вовсе на меня не смотрят. Встаю ещё раньше обычного, чтобы, проходя мимо неё спящей, иметь возможность мельком полюбоваться. Иногда во сне она хмурится, но поутру я не могу спросить у ней, что же её так беспокоило.

Сейчас уже не скажу, с чего и как, с какого взгляда, с какого слова, действия, момента родилось во мне это нежное чувство к ней. Однако знаю, что этот человек стал мне нужнее крыши над головой, нужнее воздуха, нужнее воды и куска хлеба. Я живу только ради её слова, её упрямого взгляда, касания её руки и минуты, проведённой рядом. В ней вся моя суть, ясность моих мыслей и покой моей души.

Всегда во мне была нерушимая уверенность в том, что после стольких страданий, стольких мук, что выпали на мою долю, я никогда… никогда больше не сделаюсь ничьим рабом! Но я рад. Рад всему, что сейчас происходит внутри меня, ибо уже очень давно я не чувствовал себя настолько живым и счастливым. Долгие годы мне приходилось подставлять грудь под пули и рисковать понапрасну жизнью, чтобы испытать хоть толику того, что я ощущаю теперь. В один из дней мне просто захотелось жить для неё, стать причиной её счастья. Мне так спокойно становится, когда я уверен в том, что ей ничего не грозит, что она в безопасности. И большего словно и не надо. Я долго искал этому объяснение, какую-то логику. Не нашёл.

Мы подолгу разговариваем, но я никак не могу её наслушаться. Боже мой… я слушаю женщину и совершенно этим наслаждаюсь. Омрачает только то, что она без конца называет меня этим ужасным и ранящим сердце словом… «друг».

Я странно устроен. Одно из самых доброжелательных и искренних слов на свете для меня звучит хуже самого бесчестного оскорбления и причиняет невыносимые муки.

…Дописываю утром. Приснился сон. Я проснулся в холодном поту. Надеюсь, что хоть не кричал, как это обычно бывает у Котова. Я умирал. Умирал медленно, долго, один… но даже во сне перед смертью думал о ней. Чувствую, что судьба ещё сыграет со мной на своих правилах и я по воле рока умру из-за неё…»

«…После ужасных событий в Вильне К. стала менее разговорчивой. Что-то потухло в ней, сломалось. И пусть другие видят лишь её радостную улыбку, я не могу перестать обращать внимание на глубокую тоску во взгляде её озёрных глаз. Эта тоска так хорошо мне знакома, что я почти что считаю её своей. С годами мы утрачиваем способность к некоторым чувствам и ощущениям. Ей пришлось быть слишком сильной… Хотел сегодня в порыве сказать ей о своих чувствах, но она опять заговорила о Равнине.

После знакомства с ней я стал ненавидеть его ещё больше! И её… На неё тоже злюсь каждый раз, когда она хвалит своего обожаемого князя. Знала ли она, какую жизнь он вёл до встречи с ней? Ни одной юбки не пропускал. Помнится мне, даже с мальчишкой Милановым, братом нашего Дениса, хотел стреляться. Подробностей не помню, но точно знаю, что Равнин обольстил хорошенькую девушку, а когда та попала в его руки, то недолго ещё пробыл с ней и стал ухлёстывать за состоятельной и весьма образованной вдовой. Осуждать я не вправе. Сам не лучше. Однако в отличие от него я не дурю девушкам головы пламенными клятвами в любви. Они влюбляются в меня из интереса, потому что я с ними груб и к их персонам безразличен. А этот… самый настоящий лгун, который даже сам себе не может признаться в своей лжи.

Сильнее всего мою гордыню рвёт на куски то обстоятельство, что лишь благодаря моей заносчивости и желанию насолить Мишелю я своими собственными руками свёл его с ней. Не с кем-либо ещё. С ним! Сотню раз уже вспоминал я тот вечер, когда спровоцировал князя на дуэль с кем-то, кто ниже его по званию.

Я всегда играл с судьбой. Всегда был той секирой, которую палач заносит над шеями своих жертв. Но никогда мне не приходилось вставать на их место. Судьба мне более не благоволит. Скоро и монетку бросать станет опасно.

Из хорошего: много пишу. Муза не покидает меня ни на миг. Кто знает, быть может, смогу придумать что-то дельное».

«…Столько всего случилось за минувший месяц. Даже не знаю, с чего начать.