Клэр неохотно, скорее из гордости выпорхнула из его объятий.

– А что до того, почему я оказалась в таком положении. Думаю, тебе лучше других известно, как император отблагодарил меня за службу. Не говори, будто не знаешь, что стоило мне вернуться в Петербург, не прошло и нескольких часов, как он заточил меня в крепость. По глазам вижу, что знаешь. А знаешь, что самое забавное? – Клэр сделала несколько лихорадочных шагов назад и, перебирая в памяти события тех дней, едва ли не разразилась горьким смехом. – Самое забавное, что, намереваясь запугать меня, посадив в одну камеру с мужчиной, ещё одним невинным заключённым, он тем самым дал мне в руки ключ к свободе. Поскольку этим самым заключённым оказался Степан Аркадьевич! – Безупречное, красивое лицо Мишеля сделалось ещё утончённее, когда на смену суровости пришли мягкость и изумление.

– Ты сказала – Степан?..

– Да, вахмистр лейб-гвардии гусарского полка. Я умоляла его взять меня в полк после того, как мы вместе с ним бежали из крепости. Он некоторое время сопротивлялся, говорил, что всё это неправильно. Но мне нигде не было места. Никуда я пойти не могла, а если бы и попыталась укрыться в городе, уверена, что люди Александра тут же меня обнаружили бы. Степан Аркадьевич обучил меня всему, что знал сам. Со временем я перестала уступать другим офицерам в военном искусстве. Этот святой человек спас меня… ценой своей жизни.

– Степан погиб? Как давно?

– Он и Филя погибли под Островно. А сегодня днём мы узнали, что в Смоленске скончался и Корницкий. Полагаю, что их ты тоже хорошо знал.

Мишель помрачнел и тяжело вздохнул. А затем замотал головой, словно отгоняя от себя дурные вести и мысли.

Он рассказал, как долго он знал всех троих и сколько всего им пришлось преодолеть вместе. Князь также поведал Клэр, как двое молодых людей, которых она только что назвала, присутствовали и в день глупого пари с Лесовым, и в день маскарада у Милановых. Он рассказал о том, как объяснялся друзьям в чувствах к таинственной незнакомке ещё задолго до того, как сама виновница услышала это признание, и как они со всей искренностью радовались за него.

Стоило этим именам прозвучать, как тут же к глазам Клэр подступили слёзы, а дрожащие губы искривились в улыбке. Едва утихшая от потери боль вновь напомнила о себе. Девушка отвернулась, боясь показаться жалкой в глазах Мишеля.

– Перестань, – прошептал он со всей ласковостью и, подойдя к ней, осторожно коснулся руками плеч. – Скорбь – это показатель доброго сердца. И я не собираюсь принимать твою доброту за слабость.

– Скажи, почему ты не искал меня всё это время? Почему допустил, чтобы я оказалась причастна ко всем этим смертям? К этой войне, от которой мне уже деться некуда. К этим людям, что по Божьей милости всё ещё дышат. Я так долго ждала тебя, так долго надеялась увидеть…

Мишелю понадобилось время, чтобы собраться с силами для ответа.

– Когда я вернулся ко двору Александра Павловича, то всё, что мне сказали о тебе, заключалось в нескольких словах: «Изменница, сбежавшая из крепости». Клянусь, что второй раз в твоё предательство я не поверил. Я сам видел, при каких обстоятельствах ты покидала Францию. Я стал расспрашивать о тебе в городе, разослал близких мне людей с твоим словесным портретом, но спустя месяц поисков я был переведён в полк к покойному Якову Петровичу Кульневу. Каждый день с раннего утра и до глубокой ночи, а порой и сутки напролёт, я отдавал всего себя своим людям, армии, императору, стране… Я не мог ставить личное благо выше блага, необходимого для русского народа. Не жду, что ты поймёшь меня.

– Всего месяц? – отрезвляюще громко вскрикнула Клэр, и слёзы по погибшим друзьям вмиг высохли на её щеках.

– Что?

– Ты искал меня всего месяц? Такого срока тебе было достаточно, чтобы забыть меня?

– Я не пытался забыть тебя. Я же сказал… Если бы был хоть какой-то след, хоть что-нибудь, что могло продвинуть меня в поисках. Как только Миланов рассказал мне о том, что видел тебя в отряде гвардейцев, то сначала решил, будто он либо бредит, либо зло шутит. Наши полки пересекались однажды, но тогда я ещё даже не подозревал, что ты можешь быть где-то рядом. Сейчас я здесь! – твёрдо сказал он и, точно уверенный в её прежней любви к нему, подошёл ближе и накрыл её губы своими.

Клэр не понимала, что волнует её сердце сильнее прочего: страх того, что их кто-нибудь увидит, или же безрассудное поведение Мишеля, для которого репутация была важнее всего на свете. Она сомневалась, но, поддавшись давнему желанию прикоснуться к этим губам, покорно отдалась трепетному чувству.

– Пусть я не нашёл тебя, но клянусь, думал о тебе каждый день. Каждый день молил Бога, чтобы он уберёг тебя от опасности. Кхм… А ты солгала мне, – вдруг сказал он, и руки стремительно потянулись вниз.

– Солгала?

– Однажды, ты поведала мне, будто пришла из другого времени. Не скажу, что я поверил твоему чудачеству, хоть и сделал вид, что поверил. Однако сейчас полностью убежден в том, что это был или твой женский каприз, или злая шутка. Не имеет значения. Но… – Он хмуро отвёл взгляд и нарочито громко добавил: – Если бы ты и в самом деле была из будущего, то наверняка бы знала, какой воистину дикий ужас происходит в этой кровавой и жестокой войне.

Обратно они шли раздельно. Клэр обхватила себя руками, сжимаясь от холода, который неожиданно нагрянул этой ночью. Она неторопливо, точно в туманной дрёме, спускалась по каменным ступеням длинной лестницы, обрамлённой с обеих сторон ночным лесом, и ей всё казалось, что эти тяжёлые мохнатые еловые лапы тянутся к ней своими иглами. Губы пылали от страсти, которую только что испили, а в голове мешались самые разные мысли. Девушка вновь и вновь проговаривала про себя слова Мишеля, сказанные с такой мольбой, какую она уже и не предполагала от него услышать в нынешнем её положении. Князь со всей серьёзностью просил немедленно покинуть город, говорил, что его покинул даже вице-губернатор Алымов. Говорил, что не сможет защитить её, поскольку целый полк сейчас находится под его командованием. Судьбы тысячи человек были для него важнее одной её жизни, и он даже не пытался это скрыть. Да и могла ли она упрекнуть его? Разумеется, нет. Любой в здравом уме поступил бы так же. Однако, даже не принимая во внимание это обстоятельство, душа пребывала в странном и необъяснимом смятении.

Клэр уверила себя в том, что всему виной неожиданность встречи, приближающийся бой и полная неизвестность, которая не давала возможности строить хоть какие-нибудь планы на будущее, поскольку это самое будущее настанет далеко не для всех. Да, всему виной война! Если бы не Смоленск, если бы они встретились раньше, то она бы снова ощутила от его объятий былое волнение, снова расцвела и наполнилась нежностью. И как ни ужасно было признавать, но ничего из этого Клэр не чувствовала.

Животный страх сковал тело, когда Клэр вновь услышала грозный, величественный гул пушек и дикий, безумный, невообразимо жуткий звук от удара ядер по каменным стенам Смоленской крепости. Лишь раз, ещё на рассвете, она поднялась по крутым ступеням на высокую стену к бойницам[233] и, взглянув вниз, увидела в глубинах окружающего город рва теснящихся друг к дружке солдат, а за рвом вдоль дороги блестящие штыки пехотного корпуса генерал-лейтенанта Раевского. Звуки полковой музыки гасли под натиском пушек. Там, внизу, вдалеке бесстрашно шли на врага даже барабанщики, а впереди них развевались потрёпанные штандарты – то, что от них осталось.

После нескольких часов ожидания с начала боевых действий Литовскому уланскому полку было велено идти на неприятеля. Сколько радости и мужества было в этих смуглых лицах. Жители города провожали их со всеми почестями и благодарностью, от которой временами становилось не по себе. Только Клэр и успела увидеть, как уланский полк построился по обеим сторонам дороги, как тут же новый аккорд оглушительной смертельной песни раздался совсем рядом. Клэр заткнула уши, пригнулась и торопливо сбежала вниз по ступеням.