Так, за их полком тянулись пленные, раненые и вот такие обречённые семьи с детьми. И без того большая движущаяся колонна неумолимо росла на глазах, и это делало отступление ещё более долгим.

Позади остались Дрисса и Полоцк.

Двенадцатое июля.

Поздно вечером гвардейцы были на биваках в Витебске. Наконец остановка после длительных форсированных маршей, которые производились в основном в тёмное время суток. Старший Соболев закончил объезжать ведет, когда заметил на посту Клэр. Он подозвал кого-то из нижних чинов и приказал немедленно сменить её в этом деле. Девушка не отпиралась, а даже, напротив, с большой радостью передала свой пост другому.

– Филя ужином занялся, – сказал Константин и, обернувшись, стал дожидаться, когда Клэр поравняется с ним.

– Значит, нам нужно поспешить, пока всё не съели. В особенности Корницкий. Не представляю, как в его тощее тело влезает столько.

Компания их была больше обычного. Все наперебой сетовали на отступление войск и на нестерпимое, до скрежета зубов, желание подраться. К товарищам Клэр присоединились казаки и уланы, но даже их вид не удивил девушку так, как присутствие Глеба Котова. Вряд ли поручик наконец смирился с тем фактом, что должен нести свою службу бок о бок с переодетой девчонкой. Стоит отдать ему должное. Прознав про её храбрость в минувших сражениях, он несколько изменил своё мнение на её счёт. Даже лицо его уже не морщилось в пренебрежительной гримасе каждый раз, когда она проходила мимо.

Свободных мест было два. Одно, рядом с братом, быстро занял Константин. Второе было между Степаном Аркадьевичем и Котовым. За оживлёнными разговорами никто и не заметил, как некоторое время рыжеволосый юнкер стоял за спинами сослуживцев, нервно сжимая эфес своей сабли.

– Особого приглашения ждёшь? – спросил Степан Аркадьевич, оглянувшись на неё.

Клэр закачала головой и, прижав саблю к бедру, чтобы та не мешала, села между мужчинами. Медленно, осторожно. Точно садилась между двумя дикими зверями, что вот-вот готовы были напасть. Она боялась того, что, если Котов вдруг встанет и захочет уйти, ей придётся объясняться перед всеми. Снова придётся выдумывать очередную ложь. Клэр плохо скрывала своё напряжение. Она молча села и стала ждать, не слыша ничего, кроме тяжёлого, перемежающегося кряхтением от табачного дыма дыхания Котова. Поручик остался на своём месте и даже не подал вида, что раздражён. Однако взгляд его был всё ещё непроницаем. Миром это можно было назвать с трудом, но Клэр была рада и этому.

– Выпить хочешь? – бесцеремонно предложил учитель, чего не делал до сих пор.

– Не откажусь.

– Ты, племянник, хорошо держался в последнем бою нашем. Строй сохранял превосходно, хвалю.

– Да разве то бой был, дядя. Так, попугали немного французов.

– Скромничаешь? Добро, – сказал он и протянул ей стакан. Клэр выдержала небольшую паузу ради приличия и только потом отпила.

До них, сидящих у костра, донеслась песня, которую тотчас же подхватили казаки:

Доподлинно солдатскую, а потому народную песню не брезговали петь даже офицеры. Они знали, что таким способом не только заслуживают доверие нижних чинов, но и сближаются с ними, становятся равными. А с равными ты поневоле идёшь на смерть, с равными ты не думаешь о дезертирстве и предательстве. Клэр слов песни не знала, а потому просто устало слушала, глядя на радостных своих сослуживцев.

– Ну наконец! Филя, голубчик, ты чего так долго возился в этот раз? – вскрикнул Корницкий, заметив медленно к ним идущего друга. Фёдор шёл точно через силу, понуро склонив голову, так, что подбородок касался груди. Перед собой он нёс котелок с закрытой крышкой, весь испачканный сажей от костра.

– Верно, желудок от голода ужом вьётся.

– Мне жаль, но горячего ужина сегодня не будет. – Лицо юноши было крайне задумчивым и чем-то расстроенным.

– То есть как это?

Фёдор тяжело согнулся, поставил на землю котелок и, ничего не сказав больше, открыл крышку. Наружу вырвался обжигающий пар и если обычно стряпня Фёдора Фелицина пахла так, что хотелось проглотить воздух, так это было вкусно, то сейчас в ноздри ударил горький запах гари.

– Фёдор Дмитриевич, дружочек?.. – За одним недоумевающим взглядом последовали и второй, и третий, и каждый хотел получить хоть какие-нибудь объяснения.

– Забыл о времени. Всё к чертям и сгорело. Я всё испортил, – сказал он так холодно и жёстко, что друзья разом насторожились. Обомлели. И трудно было с одного раза понять, что их поразило больше – печаль на суровом лице Фёдора или тот факт, что, наверное, впервые они слышали от друга ругательство.

– Что случилось? – Клэр встала, подошла к нему и положила руку на широкое плечо. Юноша дрожал словно в лихорадке. Смотрел бесцельно в одну точку и рассеянно отвечал, что всего-навсего устал. – Филя?..

– Мне правда очень, очень жаль, что оставил вас сегодня без ужина.

Клэр заглянула в котелок. На его дне лежали обугленное мясо и всё, что осталось от овощей. Ужин действительно выглядел плохо и совершенно в пищу не годился. Девушка непроизвольно скривилась, но, снова встретившись взглядами с Фёдором, мигом прогнала эти чувства прочь.

– Merde! На кой нам этот ужин, если твоё лицо похоже на сушёную сливу?! – не в силах более оставаться любезным, воскликнул Корницкий. Вероятно, он надеялся, что после такого Фёдор тут же сознается в первопричине своих тревог.

– Григорий Александрович, аккуратнее с выражениями, – недовольно огрызнулся Котов и продолжил дальше курить крепкий персидский табак. Гриша, задетый подобным замечанием, внимательно оглядел поручика, но возражать не стал.

– Когда разносили почту, я лично видел, как ему вручили письмо, – сказал один из незнакомых Клэр казаков.

– Что в письме? Плохие вести? Молодая графиня нездорова? – Вопросы сыпались, точно кусочки льда с грозного неба, и каждый такой кусочек выбивал под Фёдором опору.

– Нет. С моей дорогой Анастасией всё хорошо.

– А большее тебя волновать и не должно, мой друг.

Молодой человек так и не поведал друзьям о причине своих волнений. Лишь вскользь он упомянул, что письмо то было от отца и что он якобы не слишком доволен его службой в полку. Корнет, казалось, смирился с ролью разочаровавшего сына и сколько бы ни пытался весь оставшийся вечер глядеть на всех с улыбкой, серая грусть в его глазах была по-прежнему заметна.

Костёр весь прогорел. От диких плясок пламенных лент осталось только тепло. Знойный ветерок касался обожжённых солнцем щёк. От духоты не спасала даже лёгкая свежесть, исходившая от мрачного леса, что раскинулся неподалеку. Все постепенно расходились по своим спальным местам, и в конечном счёте вокруг кострища остались лишь лейб-гвардейцы. Один разговор сменялся другим так ладно и так просто, что не хотелось уходить, не хотелось отпускать этот летний день. Хотелось задержаться. Задержаться в нём ещё хоть немного.

Было тихо. Лишь неугомонные цикады звонко трещали в приглаженной росой зелёной траве.

– Лесов. – Сергей медленно переворачивал шипящие угольки длинной палкой и точно заворожённый не отрывал от них глаз. – Давно нам не доводилось слушать твоих стихов… Написал ли что-нибудь новое?

Лесов задумался, свёл брови на переносице в попытках вспомнить последние написанные строчки, которые бы ему самому нравились.

– Есть одно. Да только оно непременно омрачит этот светлый вечер. Чего бы я очень и очень не хотел.

– Давай же. Уже и так давно расходиться пора. Когда ещё удастся поспать не в седле на ходу.