– Костя простил глупого Исая ещё до того, как кольцо было у него. Ты мог и не выкупать его за эту чудовищную, просто абсурдную сумму, что назвал тот подлый торгаш.

– Я купил его ещё до того, как они примирились. – Голос тавади снова тягуче захрипел. Вновь в нём раздались треск костра и шумный поток неугомонной, стремительной меж гор реки. – Сейчас я бы отдал все деньги, которые имею… лишь бы…

Клэр ощутила его боль. Стоять рядом с ротмистром было непросто и даже невыносимо. И всё же она осталась на месте. Она смотрела на резко осунувшееся, бледное лицо и боролась с желанием прижать его тёмную голову к своему плечу, погладить, пожалеть. С Лесовым, Фёдором, Соболевыми и даже с Корницким можно было позволить себе такое. С любым из них. Но только не с Сергеем. Строгий, неприступный, гордый. Он никому не позволял приблизиться к нему настолько, чтобы завладеть его волей, подчинить себе, сделать зависимым и послушным. Он – князь Габаев.

– Спасибо за этот разговор. И прости меня, что вынудила возвращаться к прошлому, – преисполненная благодарности, сказала Клэр и старалась быть при этом как можно сдержаннее.

– Мы и есть наше прошлое, – очнувшись от своих дум, ответил он и развернулся в сторону лагеря. – Надеюсь, что я смог тебе помочь. Мой юный отважный друг.

«Друг»…

Клэр воодушевлённо улыбнулась. Блаженным спокойствием заблестели её глаза, и некоторое время спустя она представляла, как же нелепо и смешно могла выглядеть со стороны.

Вспышка гордости не прошла, даже когда они с Сергеем разошлись по своим палаткам. Даже когда она завернулась в шинель, готовясь ко сну.

Какая честь!

«Из давнего времени примечали мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всём нашем желании сохранить тишину, принуждены мы были ополчиться и собрать войска наши; но и тогда, ласкаясь ещё примирением, оставались в пределах нашей империи, не нарушая мира, а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия. Французский император нападением на войска наши при Ковно открыл первый войну.

И так, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остаётся нам ничего иного, как, призвав на помощь свидетеля и заступника правды, всемогущего Творца Небес, поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим о их долге и храбрости. В вас издревле течёт громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество, свободу.

Я с вами! На начинающего Бог!»

Из обращения императора Александра I

Скорыми маршами почти трое суток лейб-гвардии гусарский полк в составе четырёх эскадронов шумно, без остановки отходил в сторону Вилькомира, чтобы соединиться с первым кавалерийским корпусом. Уже пронеслись вести о первых стычках с армией неприятеля, одна из которых завязалась между казаками и французскими сапёрами недалеко от Ковно. На серых лицах офицеров и младших чинов лежала горькая печать досады лишь от одной только мысли о своём трусливом отступлении. Чудовищная несправедливость, что одним уже довелось показать всю свою храбрость и все умения в схватке с врагом, а другим просто не дали такого шанса. С приказом из главной квартиры, конечно же, никто спорить не осмелился. Каждый понимал, что всё это, должно быть, ради общей цели.

Клэр не спала двое суток. Голова её чудовищно трещала; когда тяжёлые веки с усилием поднимались, то перед глазами мелькали светлячки. Усталость тела и духа притупила все чувства, лишила её способности здраво мыслить, бояться наступления французской армии и говорить. Она была молчалива, бледна как полотно и из последних своих сил сжимала мозолистыми руками поводья, стараясь не выпасть из седла. Несколько раз при обходе крутого оврага её сильно тряхнуло, и она, вместе с Гликерией, чуть было не повалилась наземь. Поблизости были лишь Исай и Степан Аркадьевич, который рекомендовал ей незамедлительно сменить лошадь. При мысли, что нужно потратить силы на то, чтобы слезть с одного животного и взгромоздиться на другое, Клэр сделалось дурно. Тошнота, что временами приходила вяжущей болью под ложечкой, была единственным сигналом о том, что девушка, ко всему прочему, ещё и ужасно голодна. Однако сама она понимала это с трудом.

Сейчас Клэр была готова отдать что угодно, заплатить сколько угодно, лишь бы ей дали поспать на земле. Пусть даже и на смятой траве, без кровати, подушки и прочих удобств. Более опытные солдаты умело делали это в седле. Сколько же раз им приходилось бывать в такой изнурительной обстановке, что сейчас они совершенно без затруднений набирались сил, пока четвероногие верные товарищи уверенно несли их на своих спинах? Временами из их рук падали поводья, и лошади лишь благодаря одному только стадному чувству шли с остальными не сходя с тропы.

Габаев на правах эскадронного командира был занят: донесениями, которые ему доставляли разведывательные отряды, письмами от полковника Мандрыки и поручениями, которые он отдавал своему помощнику, штабс-ротмистру Корницкому. Последний, в свою очередь, отдавал команды поручику Лесову, который с особой отвагой и рвением уже дважды вызывался с небольшим отрядом на вылазку.

Клэр была предоставлена сама себе. С каждым новым изнурительным часом, проведённым в пути по направлению к Вилькомиру, она сильнее делалась ко всему безразличной, сильнее чувствовала разрастающуюся в груди чёрствость. Нос неприятно щипало. Он сгорел на палящем солнце, покраснел, и тонкая белая кожа шелушилась на его кончике. Серо-голубые глаза, что прежде лучились нежностью, теперь окончательно потеряли ясные блики детского беззаботного счастья. Теперь они смотрели на всё из-под тяжёлых век хладнокровно и без былого трепета.

Временами она подмечала то, как косился на неё младший Соболев. Он так же, как и она, не мог уснуть в седле, а если и засыпал, то совсем на короткое время. Клэр ощущала на себе липкую и беспричинную зависть. Юноша всё никак не мог смириться с мыслью, что она, женщина, безропотно способна терпеть походную жизнь, когда как даже ему, мужчине, это в тягость. Его самолюбие было уязвлено. Где-то в глубине души он тайно и безотчётно желал ей промаха. А может, даже и смерти.

К вечеру того же дня командование объявило о передышке. Дневной зной сменился ночной свежестью, и наконец стало возможно дышать полной грудью.

Привал. Клэр долго не могла поверить своим ушам. В какой-то момент начало казаться, точно этот поход не кончится никогда. Солдаты принялись разбивать биваки, разводить костры, кормить коней и в конце концов отдыхать, а Клэр всё не решалась слезть со своей лошади. Ноги затекли. Голова кружилась, а тело походило на мешок с картошкой, который только неосторожно положи, так он весь рассыплется. Со своим отрядом вернулся Лесов. Он был полон сил – на его лице не изображалось ничего, кроме дикого необузданного желания вновь отправиться на задание.

Уголки обожжённых сухим ветром губ едва дрогнули, и на бледном лице девушки застыло что-то вроде улыбки. Воодушевлённой улыбки. Можно ли было не восхищаться тем порывом, теми отвагой и рвением, с которыми Никита каждый раз вымаливал разрешение отправиться хоть на какое-нибудь более или менее опасное задание? Одних опасность прижимает к стене, парализует, не давая свободно вздохнуть. Других же, таких как Лесов, она пробуждает, наделяет силой и способностью находить выход даже из тупика. Такие люди и становятся лидерами. И именно такие сгорают быстрее пламени на кончике лучины.

Запыхавшийся Лесов не сразу заметил Клэр среди других всадников. На мгновение девушке даже показалось, что он не признал её, так безобразно она выглядела. Молодой человек ухватился за неё взглядом. Выражение его лица сделалось мягким и обеспокоенным. Он спешился и тихо, не привлекая лишнего внимания, подошёл к другу. В тёмных глазах отражался свет пылающего совсем рядом факела и немой вопрос.