– სასწაული! რა სასწაულია![226] – ответил Сергей своему красноречивому другу, и маска строгости тут же слетела с его лица. – За ужином никому и короткого слова не сказал. Многие уже забеспокоились, не заболел ли часом. А сейчас не остановить и ответить не позволяешь.

Клэр обессиленно вздохнула, но не смутилась от его слов, как могла смутиться ещё месяц назад. Что-то в ней переменилось с их приезда из Вильны. Всё чувствовалось и ощущалось иначе. Душа похолодела. Что-то из неё вырвали, и девушка никак не могла понять, что именно.

– Я знаю, что ты поначалу был крайне недоволен тем, что я… – Габаев кивнул. – И даже выступал против.

– Я и сейчас против. Но мной руководило не личное недовольство тобой. – Голос Сергея лился спокойно и звонко, точно чистый горный ручей. В каждом звуке ощущалась забота, и Клэр на миг замерла от удивления. От резкой остановки сабля качнулась, и темляк на эфесе холодного оружия тут же задрожал. – Мы здесь, чтобы воевать и умирать. Мужчины воюют тогда, когда им чего-то не хватает. А зачем ты здесь?

– Знаешь… – Клэр задумалась, нахмурила брови в погоне за нужными словами, которые приблизили бы и её саму к этой разгадке. – Если бы ты спросил меня об том месяца два назад, то с большей вероятностью я ответила бы… что причина моего пребывания здесь – страх. Да! Самый обыкновенный страх. Может, я не так умна, как многие думают. В ту судьбоносную минуту, когда я, – Клэр перешла на шёпот и Сергей наклонился к ней ближе, – стоя на коленях умоляла Степана Аркадьевича взять меня в полк, больше всего меня пугали не уклад армейской жизни, не грубый солдатский быт, порой лишённый нравственности, которая присуща благородным и порядочным людям в свете, не возможность быть разоблачённой, не приближающаяся война и даже не смерть. Меня пугала неизвестность, – наконец призналась она и с облегчением подняла глаза к тёмному, затянутому дымчатой цепью облаков, небу. Быть честным с другими порой стоит немалых усилий. Но кажется, что ещё больших усилий требуется, чтобы быть честным с самим собой. – Да-а-а… Ведь, неизвестность была рядом. Была такой осязаемой, такой зримой и слышимой, что одна только мысль о ней повергала меня в ступор. Я почти наверняка знала, что ждёт меня, если я надену мундир. Смерти я тогда не страшилась, поскольку она была далеко.

– А теперь, когда война на пороге, ты боишься?.. – Сергей сказал это без тени упрёка. Его голос всё ещё внушал доверие, и, что бы он ни говорил, от каждого слова встревоженной девушке делалось спокойнее.

– Не смерти. Боюсь, что вопреки своей воле и своему характеру, по зову первобытного инстинкта однажды я струшу и своей трусостью подведу кого-нибудь… В первую очередь я боюсь подвести кого-нибудь из вас.

Сергей ясно улыбнулся, хоть за его пышными усами были видны лишь приподнятые уголки губ. Он взглянул на Клэр сверху вниз тем взглядом, что смотрел на остальных своих близких друзей. Как на равную. Как на брата, а в случае Клэр – как на сестру.

– По полку, как и по всем армиям, полагаю, долгое время ходила фраза, сказанная как-то Ермоловым: «Трус-солдат не должен жить». – Габаев сделал небольшую паузу, вытянулся точно струна, скрестил руки на груди и продолжил: – Однако я с этим не согласен. Стоит тяжёлым временам наступить, как тут же начинаешь ценить жизнь. Не боятся только глупцы или блаженные. Мы можем сколько угодно рассуждать о геройстве и храбрости на полях сражений, но самая главная наша битва ведётся внутри. Ведь что есть истинная храбрость, если не то чувство, что ведёт тебя в бой вопреки страху смерти? – Сергей развёл руки и положил их на плечи Клэр, пока та с замиранием сердца внимала каждому его слову. – Если не будешь бояться, то непременно погибнешь! Всегда нужно знать, ради чего или кого ты живёшь. Бойся… но не иди на поводу у трусости.

Поражённая Клэр глупо таращилась на него и не могла выдавить и пары слов. С её плеч сняли неподъёмный груз, от которого даже дышать было тяжко. Сергей не просто успокоил её тревожные мысли, но и развеял мысли о том, что только она так сильно боится грядущей бури.

– Хочешь сказать, что и ты боялся? И что это совершенно не от того, что я…

– В седле я с младенчества, а рука моя привыкла к клинку в то время, когда я ещё не имел усов. На моей родине юношей воспитывают иначе. Умереть в бою – это честь и судьба для многих. Но у меня есть свои личные страхи.

– И какие они?

Молодой человек выпустил её из объятий, и карие, обрамлённые густыми чёрными ресницами глаза вмиг помрачнели. Высокий благородный лоб избороздили морщины, прибавляя ещё несколько лет его возрасту.

– Удивлён, что Лесов или Корницкий до сих пор тебе не рассказали. Неужели они действительно умеют хранить чужие тайны. – Горькая, ироничная улыбка искривила рот. Сергей медленно зашагал вперёд, подготавливая девушку к своей истории. – Моя семья жила в Телави. Из окна моей спальни открывался вид на заснеженные, острые, точно пики, графитовые верхушки Тебулосмта. Всё величие, всё одиночество и красоту, что есть в этом мире, можно впитать вместе с воздухом этих гор. Там всё по-другому. Там дикий вой шакалов сплетается со звонким щебетанием птиц в такую упоительную песнь, какую ты в жизни не услышишь здесь. Там гордый, необузданный дух соперничает с нежной покорностью. Там время течёт медленно и тягуче, а к своей шестнадцатой зиме ты ощущаешь себя стариком, который столько всего повидал и столько услышал от мудрейших, что и не знаешь, как жить дальше. – Габаев продолжал говорить о родных краях, точно они были у него перед глазами.

– Чего же ты не вернёшься на родину, если так тоскуешь?

– Я не могу, – отчеканил он.

– Тебя изгнали?

– Нет. Я это сделал сам.

Тогда Габаев без лишних подробностей поведал Клэр о том, что некогда у него был брат. Единственный и горячо любимый. Его звали Петром, и был он старше Сергея на несколько лет. Временами меж ними возникало юношеское соперничество, которое делало их братскую любовь ещё крепче.

Пётр на правах старшего часто брал Сергея с собой на охоту. Рассказал всё о жизни в степях и о жизни настоящего горца. Научил его стрелять и искусно метать ножи.

Юному князю Габаеву только исполнилось семнадцать лет, когда его старший брат покрыл имя семьи чудовищным позором. Дело было в какой-то девушке, однако Клэр так и не узнала точной причины. То ли это была поруганная честь, то ли похищение. Сергей умолчал о том, что именно сделал его брат. Следуя долгу чести, Сергей вызвал брата на дуэль и убил. Он вскользь упомянул о том, что Пётр не намеревался в него даже целиться и первым сделал выстрел в воздух. Сергею пришлось собственными руками казнить старшего брата. После он признался, что поддался гневу, он затуманил его рассудок и, если бы прошло немного больше времени, если бы он не рубил сплеча, а позволил брату всё объяснить… Боже, ведь он мог отдать его под суд старейшин. Но нет. Гордыня и злость взяли верх.

Пусть этот случай не был исключением, ведь так поступали почти с каждым опозорившим свой род – убивали или гнали прочь, Сергей не смог примириться с мыслью, что кровь брата навсегда останется на его руках. Он оставил дом, родителей и жизнь, которую знал.

– Я не боюсь смерти… – сказал он спустя мгновение тяжёлой тишины, которая требовалась, чтобы прийти в себя, – но я боюсь, что встречу на той стороне брата. Боюсь встать перед ним и не вымолить прощения. – Клэр слушала внимательно и поневоле пожалела его. – Братьям не стоит сориться. Ни из-за чести семьи, ни из-за девушек, ни из-за соперничества. И уж тем более из-за фамильных колец.

– Боже мой! – воскликнула Клэр, прикрыв руками рот от удивления и во все глаза уставилась на друга. – Так это был ты! Это ты выкупил кольцо Кости. Но… но все же думают, что это сделал Корницкий. – Её голос задрожал от досады.

– Не только у Корницкого есть деньги, – довольно улыбнулся он. – Я князь Габаев. Да, я оставил свою семью, но моя фамилия и моё наследство всё также принадлежат мне.