Все его последующие действия были совершены с такой помпезностью, артистизмом и грацией, что ему явно бы позавидовала вся труппа императорского театра. Свободной рукой Гриша подкрутил кончики своих длинных усов цвета ржи, подмигнул сидящему ближе всех Габаеву, а тот, в свою очередь, терпеливо вздохнул, точно догадался о том, что задумал старинный товарищ.

– Вы лишили меня радости как следует распрощаться с холостой жизнью нашего Фили, так вот – теперь вы меня не остановите! – выкрикнул он, затем встал на цыпочки, схватился за саблю и всё так же пряча за спиной что-то, зрелищно, со всем своим пафосом легко и неутомимо поднялся на стол. Рука с клинком с задорным свистом пронеслась у него над головой, заблестела и застыла в нескольких сантиметрах от пыльной люстры. – Желаю, мой друг, чтобы твоя семейная жизнь была такой же сладкой!

Корницкий показал то, что скрывал за спиной всё это время. В руке лежала бутылка с шампанским. Никто не успел произнести даже слова, как гусар распознал шов на горлышке, скользнул по телу бутылки калёным металлом, и в одно мгновение часть горлышка с пробкой отделилась, а на всех сидящих обрушилась сладкая пена. Клэр не сдержала возмущённого и одновременно радостного визга. По комнате прокатились взбудораженные крики. Друзья смеялись, пока Гриша, балансируя на столе, обливал их шампанским. Больше всех досталось Фёдору. Он пытался прикрыть лицо рукой, но безуспешно. Светлые волосы намокли, прилипли ко лбу, но молодой жених не показал даже намёка на обиду или негодование. Пышная сладкая пена всё лилась и лилась, и никак не кончалась. Гриша в пьянящей эйфории всё кричал что-то на французском, то ли пожелания на будущее, то ли ведомые только их маленькой компании шутки, и наслаждался тем, что его замысел удался лучше, чем он его себе представлял.

За окном под покрывалом тумана умиротворённо дремал старый город. Чужой, далёкий от отчего дома. И хоть тоска по родным местам, таинственным улицам с причудливыми мостами и зданиями с богатой историей, периодически прокрадывалась в грудь, жужжала в ней точно рой рассерженных пчёл, а затем оседала на самое дно, всё же сейчас Клэр не чувствовала себя одинокой или потерянной.

Домом ей, пусть и на короткое время, стала небольшая квартирка на окраине Вильны, с наполняющими её людьми. Их смехом. Их взглядами, кричащими о жажде жизни. Их судьбами.

Согревающий свет от окна на втором этаже бросался навстречу беспроглядной суровой тьме, являя себя миру и точно наперекор грядущему заявлял о своём намерении гореть несмотря ни на что.

Они следовали в разных экипажах и задорно подгоняли извозчика. Невеста уже ждала. Клэр с неутолимым интересом следила за каждой мелочью, за каждым посланием и движением, которые происходили в день свадьбы Фёдора и Анастасии. Ранним утром Фёдор поехал на квартиру, которую сняли его родители, и все его главные сборы протекали именно там. От других девушка слышала, что Фёдор предстал перед образами, что положил ему отец в правый сапог три рубля на удачу и что вместе с Корницким, близкими родственниками и сватом они отправились к милой невесте.

Гриша лично позаботился и заранее нашёл мальчишку лет четырнадцати из местных, которому в последующем доверили нести впереди всех икону. Друзья прибыли минутами раньше самого жениха. Бедный Фёдор. На его взволнованном лице читался страх. Кожа лишилась свежего цвета, на лбу выступили крупные капли пота. Он весь дрожал; как нелепо выглядел высокий, широкоплечий, преисполненный мужества гусар в своём парадном мундире с таким неестественно болезненным выражением! Но даже Корницкий не смел в эти минуты над ним шутить. Товарищи всячески его приободряли и со всем тактом помогали справиться с волнением.

Они вошли в большой дом почти в самом центре исторической части города. Дом этот своим богатством и размерами, казалось, привел Фёдора в ещё больший ужас. Наверняка он стал думать о том, что никогда не даст своей ненаглядной жене такой достойной жизни и в конечном счёте она его разлюбит. Молодой человек прошёл в парадную, неожиданно остановился и уже был готов повернуть назад, бежать прочь, пока ещё не поздно.

Корницкий прекрасно справлялся с доверенной ему ролью свидетеля. Наверное, лучше любого из них. Он не только выглядел как потомственный аристократ, но и умел себя держать как следует. Заметив смятение друга, Гриша подхватил его под локоть и, бережно уняв его свадебную лихорадку, повёл дальше, вверх по лестнице в залу, в которой все собирались. Клэр плелась в самом хвосте, но даже там чувствовала царившее напряжение и беспокойство.

Дом был украшен поистине великолепно. Кругом стояли пышные букеты цветов в изумительных белых вазах, слуги суетливо носились по дому с виновато опущенными головами. Все зеркала в увесистых резных рамах были натёрты до блеска, лестницу обрамляли крупные банты из нежно-голубых лент, а в воздухе витали сладковатые ароматы ириса, роз и шафрана.

Дверь в комнату перед женихом открыла его мать. Клэр не сразу смогла в полной мере разглядеть её лицо, но голос… голос был ангельский и звучал так по-доброму, так нежно и заботливо, что казалось, он обволакивает тебя с головы до ног, греет и убаюкивает одновременно. Мать поцеловала сына, привстав на носочки, чтобы дотянуться до его плеч, и крепко обняла. Затем подошли мать невесты и отец жениха. Стоит сказать, что родитель их доброго друга с первого взгляда произвёл смешанное впечатление. Лицом он оставался весел и голос его звучал ласково, однако в выражении глаз читалась сдержанность, даже жёсткость. Он холодно приобнял сына, как если бы ему пришлось обнять человека малознакомого и не очень приятного, просто из чувства долга.

Жених поприветствовал всех, прошёл к большой иконе на стене и в унисон с остальными принялся молиться. Его и его товарищей усадили на стулья, в то время как мать Анастасии отправилась за дочерью. Клэр была взволнованна ничуть не меньше самого Фёдора. Затаив дыхание, она с неподдельным интересом осматривала присутствующих. Теперь хорошо получалось разглядеть и мать Фёдора, и отца Анастасии, крёстных, молодую и очень привлекательную подружку невесты и даже священника, который всё это время находился среди них и своим чёрным облачением вызывал больше волнения, нежели придавал спокойствия.

Наконец белая дверь в противоположной стороне комнаты отворилась – и перед собравшимися предстала молодая невеста.

Восхищённые вздохи в тот же миг разнеслись по комнате, а вся гусарская компания безцеремонно раскрыла рты. Нежная. Ангелоподобная. Милая и хрупкая. Она долго не поднимала взгляда от своих перламутровых туфель, носочки которых выглядывали из-под подола платья. Завышенную талию окружала лента с искусно сделанным мелким кружевом. Длинные с вышивкой рукава доходили до дрожащих кистей рук. Золотые волосы были по-особому убраны в причёску, и лишь парочка мелких кудряшек качалась на висках от едва заметных движений. Лицо девушки покрыли тончайшей вуалью с вышитыми по краям узорами. Живые крохотные цветы в волосах. Она походила на настоящую греческую богиню. Невозможно было отвести глаз от её красоты, а когда невеста наконец подняла большие изумрудные глаза, на лицо Фёдора в ту же секунду вернулись все краски жизни. Он смотрел на будущую жену заворожённо, с обожанием. Она, мимолётно взглянув на него, лишь кротко улыбнулась и с пылающими щеками подошла к свекрови.

Мать Анастасии бережно передала руку дочери матери жениха, и та со всей любовью её расцеловала. Стоило Фёдору очнуться от своих страхов, расцвести, завидя невесту, как её тут же увели. В церковь они ехали отдельно.

Едва молодые успели зайти в храм, как практически сразу священник вынес для них золотые венцы и передал в руки свидетелей. Зажгли восковые свечи, и запах мёда мгновенно заполонил пространство святого места. Клэр стояла между Никитой и Константином. Воск с её тоненькой свечи стекал на перчатки, оставляя мелкие тёмные пятна. Девушка не обращала на это ровным счётом никакого внимания. Она водила воодушевлённым взглядом вокруг себя, по большим, висящим на стенах иконам, по отражению мелькающих в стёклах перед ликами огоньков, по гостям, на глазах которых дрожали слёзы счастья, по алтарю и спинам молодых. День назад это место не вызывало в ней столько чувств, сколько сейчас. Было спокойно. Так спокойно, что это умиротворение казалось ненастоящим. Душа не знала иной радости, кроме как всецело внимать молитве святого отца, робкому перешёптыванию собравшихся и нежным голосам, поющим в хоре, сливающихся в один единый чистый голос, что возносил беспокойные мысли на своих крыльях куда-то очень высоко.