– Ну же, проходите, голубчики, в залу. Довольно мы держали вас на пороге. Наслаждайтесь вечером! – Хозяйка бросила недовольный взгляд на дочь и мягким жестом указала гостям на комнату, откуда доносилась музыка.

Тамара Васильевна излучала такую всеобъемлющую любовь и доброту, что невозможно было не любоваться ею. Только морщинки у губ и глаз выдавали возраст графини. Во всём остальном она напоминала беззаботного и радостного ребёнка. Глядя не неё, Клэр невольно вспомнила о своих родителях. Хоть они и остались в другой жизни, впервые за столь долгое время ей захотелось ощутить тепло их объятий, захотелось обнять этого незнакомого человека. Это желание, которое непременно вызвало бы недоумение со стороны любого здравомыслящего человека, девушка тут же заглушила.

Пока остальные с зачарованными взглядами передвигались по зале в поисках хорошей компании, вина и закусок, Клэр сделалась мрачнее грозовой тучи. Слишком уж её терзали воспоминания о том, какой её жизнь была прежде. Осознание того, что той Клэр больше нет, врезалось острым кинжалом в сердце. Что делать? Смириться? Образы родителей ещё долго не выходили из головы, а товарищи будто и не замечали потухших, полных грусти глаз друга.

Габаев коснулся кончиками пальцев плеча Клэр и о чём-то спросил её, однако за грохочущей музыкой, шумом голосов, цоканьем каблуков и шелестом платьев девушка не расслышала и только стремительнее зашагала вперёд. Ничто теперь не могло вывести её из задумчивости.

Подошёл к концу полонез, прямиком за ним ещё два танца, и целая орда восторженных гостей ринулась в залу, где расположился домашний театр. Сегодня давали ту самую новомодную итальянскую оперу. Пока актёры готовились, гости не теряли зря времени в волнительном ожидании. Так, проходя мимо небольшой группы молодых людей, гусары услышали, как один из них читает стихи – воодушевлённо всплёскивая руками, в надежде привлечь как можно больше внимания, в особенности совсем юных дам. Лесов остановился первым и невозмутимо принялся наблюдать за декламирующим франтом. Рука в белой перчатке элегантно поднялась к лицу и подпёрла подбородок.

Незнакомец, заметив пристальное внимание компании офицеров, посчитал уместным довести этот фарс до крайней своей точки. Он тут же сделался ещё более важным и громким, выкатил грудь колесом и чудно́ вскинул голову.

– Тьфу, опять Байрона читают. – Одна и та же фраза с усмешкой сорвалась с губ Габаева с Корницкого, и от схожей мысли они весело переглянулись.

– Да и если бы ещё читали хорошо, – сухо подметил Лесов. – «Английские барды и шотландские обозреватели»… Кажется, их любили рассказывать года так два назад. Право, слышал их так часто, что уже на дух не переношу, – добавил он, не сводя ледяного взгляда с замершего в потрясении юноши.

– Вот в толк не возьму, что нашла молодежь в этой аглитской утке, – посетовал Костя Соболев.

– «Перо моё, свободы дар бесценный! Ты – разума слуга неоцененный. Ты вырвано у матери своей, чтоб быть орудьем немощных людей…»[208]. – Незнакомец попытался вернуться к своему занятию, сделав вид, будто не расслышал.

Однако больше дамы не вздыхали от стихов известного иностранного поэта. В центре внимания оказались гусары лейб-гвардии. Узоры золотых шнуров богато блестели на огненно-красных мундирах. Уверенные и непроницаемые взоры были обращены вперёд, а не бегали от волнения, как у многих юношей на этом вечере. Офицеры казались решительными, мужественными и неприступными, а потому ещё больше разжигали любопытство прекрасного пола. Клэр лучше других подмечала мятежные и томные переглядки дам и завистливые перешёптывания мужчин вокруг бравых товарищей.

– Ну полно, любезный! Мы все прекрасно поняли, что вы считаете Байрона своим кумиром. Но прошу, давайте мирно дождёмся оперы? Желательно в тишине. Ни к чему портить хорошие стихи такой неумелой декламацией.

Юноша вспыхнул от возмущения. Смял в руке листок с выписанными отрывками, который до сих пор держал в руке. Слова Никиты прозвучали слишком честно. Прямолинейно. Язвительно. Услышав их, Клэр вытаращила глаза и задержала дыхание, ожидая реакции. Все подумали об одном, но никто не решался сказать об этом во всеуслышание. Лесов смог. Он сделал это нарочно, пытаясь уколоть, спровоцировать оппонента. Несчастный чтец молча сцепился с ним взглядом.

Лесов ликовал. Это было заметно по весёлым искоркам в его глазах, по почти хищному оскалу. Он был доволен. Поражённый дерзостью, юноша никак не мог прийти в себя и подобрать слова, чтобы ответить офицеру.

– Разве Байрону под силу рассорить русских? М-м-м?.. Глубина русской души постижима разуму лишь русского поэта, – смеясь, сказал Корницкий, возникший как чёрт из табакерки. Он встал между раскрасневшимся юнцом и самодовольным товарищем, удовлетворённо облизывающим губы. – Ни к чему нам ссориться, господа. Лучше занимайте места! Тамара Васильевна убедила меня, что совсем скоро на сцене появятся актёры и долгожданная дива. Ну же! Ну же, идёмте!

Клэр не сводила с Лесова негодующего взгляда. Грозовые тучи и то казались менее мрачными, чем её лицо в этот момент. В душе что-то встрепенулось, затрещало и неприятно царапало изнутри. Юноша хоть и глубоко оскорбился на слова Лесова, но всё же оказался мудрее. Или трусливее. Он ушёл к своим друзьям, не оглядываясь на человека, который только что задел его честь.

Клэр вдруг сделалось мерзко от выходки Никиты. Что заставило его так унизительно оборвать крылья этому мальчику? Степан Аркадьевич отзывался о нём хорошо, кривить душой и оправдывать подлеца вахмистр бы точно не стал. Тогда что? Ради чего Лесов старался быть хуже, чем есть на самом деле? Неужели поручика пугали излишние доброта и участие, а забота о нём со стороны других делала его зависимым и слабым?

Стоявшие рядом гости воспользовались предлогом и покинули это лобное место. Каждый опасался, как бы его голова не попала следующей под беспощадный топор палача.

Никита очень быстро сделал вид, что забыл о случившемся, и как ни в чём не бывало продолжил веселиться, не обращая внимания на осуждающие переглядки.

Стоит ли ей опасаться этого человека? Никогда не угадаешь, что он выкинет…

– А по правде сказать, господа, на нашей земле есть немало русских, с которыми таким, как Байрон, тягаться не по зубам. – Костя Соболев деловито поправил усы указательным пальцем и знающе дёрнул густой бровью.

– Извольте, любезный, кто же, по вашему мнению, может соперничать с таким английским гением? – тут же возразил кто-то из толпы, но Клэр не успела обнаружить источник голоса. В эту секунду она слишком внимательно рассматривала лицо Лесова.

– Пожалуйте, среди гусар есть такой умелец! Это всеми нами любимый Денис Васильевич Давыдов.

Оппонент старшего из Соболевых вдруг брезгливо поморщился, но, заметив сердитые взгляды лейб-гвардейцев, тут же сделал более приятную физиономию.

Клэр слышала эту фамилию прежде. Кажется, она даже что-то помнила про этого человека из школьной программы. Гости зароптали. Голоса смешивались один с другим, и разобрать что-либо в этой куче было просто невозможно. Дамы кокетливо прятали глаза за кружевными веерами. Мужчины ревниво обменивались колкостями про этого человека. Давыдов явно имел неоднозначную репутацию, раз одно его имя произвело такое впечатление на присутствующих гостей. Клэр продолжала наблюдать за происходящим, как если бы она была соколом, который выслеживал свою добычу.

– Куда же адъютанту великого князя соперничать с самим Байроном? – наконец сказал кто-то. – Его… гхм, так называемую басню по сей день никто не забыл. Видано ли, царя высмеивать дерзнул! Уж Байрон лучше.

Клэр сделалось до жути забавно. Едва она не сорвалась на смех. Непроизвольную улыбку она поспешила прикрыть рукой. О чём был этот спор? Взрослые мужчины с обидой в голосе заступаются за царя, словно оскорбили их самих. Спор о поэтическом таланте, словно каждый из них является самим Байроном и чувствует, будто это его честь задели. Абсурдно и до грусти смешно.